Александр Владимирович Лысёв 
«Поворот все вдруг!». Укрощение Цусимы

Текст предоставлен правообладателем. http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=4579461
«Лысёв А. В. «Поворот все вдруг!». Укрощение Цусимы»: Яуза, Эксмо; Москва; 2012
ISBN 978-5-699-59612-6
Аннотация

Эта проклятая война сломала нашу историческую судьбу, оборвав стремительный взлет Российской империи. Это позорное поражение стало прологом к русскому апокалипсису XX века. А если бы Цусимской трагедии не случилось? Если бы Николай II был предупрежден о скором нападении японцев? Если бы наш флот не дал застать себя врасплох и нанес упреждающий удар по противнику? Можно ли было выиграть русско-японскую войну наличными силами и средствами? МОЖНО!
В этом романе нет ни «попаданцев», ни фантастического оружия, ни одного выдуманного корабля или воинского подразделения – и тем не менее Россия одерживает победу над Японией. Как? Читайте этот фантастический боевик, превращающий скорбный вальс «На сопках Маньчжурии» в победный марш, а военно-морскую команду « ПОВОРОТ ВСЕ ВДРУГ» – в девиз альтернативной истории!

Александр Лысёв
«Поворот все вдруг!». Укрощение Цусимы

Пролог

Цусимский пролив оставался позади. Его туманы сопровождали корабли японского Объединенного флота, бороздившие форштевнями серые перекаты волн. Один за другим возникали из пелены громады броненосцев, вытянутые, хищные силуэты крейсеров, сопровождаемые быстрыми, снующими повсюду миноносцами. Где-то вдалеке, не видимые для главных сил, веером разошлись вдоль корейского побережья легкие крейсера разведки. Постоянно работали судовые станции беспроволочного телеграфа высланного вперед дозора. Ждали русских. Их ждали уже много месяцев. Ждали и готовились дать решающее сражение, от которого будет зависеть судьба двух империй в разыгравшейся на Дальнем Востоке большой и невиданной доселе войне.
Адмирал Хейхатиро Того находился тем ранним утром на мостике флагманского броненосца «Микаса». Чуть в отдалении от него с биноклями в руках почтительно застыли офицеры штаба. Туман рассеялся, и неожиданно где-то далеко, у возникающей между небом и водой линии горизонта, блеснули первые лучи восходящего солнца. Блики заиграли на башнях и бортах броненосцев. Зловеще сверкнули безмолвствующие пока орудия главного калибра. Адмирал обернулся – позади, насколько хватало глаз, длинной вереницей вытянулись японские военные корабли. Картина была величественная, грозная и торжественная одновременно. Следуя за взглядом адмирала, офицеры штаба тоже устремили взоры на заполнившую морскую гладь мощь японского военно-морского флота. Эта мощь, помноженная на месяцы тщательной и упорной подготовки, казалась в то утро несокрушимой.
Принесли последний телеграф. Быстро просмотрев сообщение, Того еще минуту, не трогая висевшего на шее бинокля, сосредоточенно всматривался в морскую даль. Затем обернулся и, не проронив ни слова склонившимся в поклонах офицерам, решительно зашагал в сторону боевой рубки.
Ничего еще не было объявлено, но все почувствовали, что решающий час близок. Японский Объединенный флот в полном составе густо дымил трубами. Горизонт впереди был чист. Но Того уже знал, что сражение непременно состоится сегодня. Нехорошее предчувствие шевельнулось в душе адмирала. Нет-нет, внешне он был спокоен. Отдаваемые им приказы были по-прежнему коротки и тверды. Ни у кого не было повода усомниться в их правильности и необходимости. Того всегда великолепно владел собой. Никогда нельзя было определить его внутреннее состояние – лицо адмирала всегда оставалось непроницаемым. Лишь легкая нейтральная и любезная полуулыбка иногда могла появляться на губах Того. Это та самая японская способность владеть собой при любых обстоятельствах, которой так не хватает европейцам! В свое время, проходя обучение в Европе, Того всегда мысленно удивлялся – разве можно так открыто и явно показывать свои чувства на лицах, как это делают европейцы? Ведь их можно читать, как открытую книгу…
Впрочем, сегодня в этой книге открылась неожиданная глава. Ну да, мысленно одернул себя адмирал, это ведь русские. Давно пора было бы усвоить, что это совсем отдельный разговор. Того не стал врать самому себе – перед встречей с этими русскими адмиралами он чувствовал себя не как флотоводец, а скорее как школьный ученик. Старательный, приготовивший все задания, страстно желающий не провалить свой экзамен, но в то же время прекрасно понимавший, что экзаменаторы ни при каких обстоятельствах не дадут ему сдать так прилежно выученный урок. Потому что сами экзаменаторы играют против них. На японском флоте уже давно было известно, кто эти экзаменаторы. Они встретятся с ними сегодня – на обогнувших половину земного шара броненосцах противника навстречу японцам шли адмиралы Макаров и Рожественский. Дальнейшие события этого дня разворачивались стремительно. Вопреки ожиданиям русские появились совсем не с той стороны, откуда предполагалось. Получив последние данные разведки, адмирал Того внешне четко и спокойно отдавал приказания, перестраивая японские силы в новый боевой порядок. Вероятно, почти все на японском флоте, от высших офицеров до последнего матроса, все еще продолжали полагать тем роковым утром, что так оно и должно быть, что события развиваются в соответствии с планами японского командования. И видят боги, адмирал Того не дрогнул ни на секунду. Только отчаянно побелели костяшки пальцев адмирала, которыми он сжимал бинокль, когда небо почернело на горизонте от дымов из труб русских главных сил с совершенно неожиданного для японцев направления. Следуя приказу своего адмирала, японский Объединенный флот начал выписывать огромную петлю в обратном направлении, ложась на боевой курс. На реях флагманской «Микасы» взвился приказ японского адмирала: «От этого боя зависит судьба империи…»
А потом начался бой, как оказалось совсем скоро, круто изменивший весь последующий ход истории.
Они сражались на равных с русскими довольно долго. Хоть на «Микасу» практически сразу обрушился шквал огня русских двенадцатидюймовок, они держались мужественно, отчаянно отбиваясь огнем и маневром.
Море кипело вокруг сражающихся кораблей. Над поверхностью воды грохотала чудовищная по своей неистовой силе гроза, сеявшая смерть и разрушение. Отчаянные шквалы залпов и пронзительный рев летящих снарядов были пострашнее самого яростного цунами, когда-либо налетавшего на японские острова.
К исходу первого часа боя «Микаса» уже получил множество повреждений, однако упорно продолжал вести японскую колонну за собой. Орудия грохотали, хоть некоторые из них уже и были выведены из строя. Фигура приникшего к прорезям в боевой рубке Того была видна находившимся тут же чинам адмиральского штаба только со спины. Обернувшись резким движением, Того, вероятно, хотел отдать какое-то распоряжение, когда рубку встряхнуло до основания от попавшего в нее снаружи крупнокалиберного снаряда. Того пошатнулся. К нему тут же бросились офицеры, поддержали его за локоть. Того резко выдернул свою руку. Из закушенной губы адмирала тонкой струйкой сочилась кровь. Белоснежный адмиральский китель стремительно багровел на спине. Перекрикивая грохот разрывов, кто-то громко звал санитара. Откуда-то из заполнившей боевую рубку дымной пелены выскочил матрос с индивидуальным пакетом в руках, вместе с офицерами подхватил командующего. Но Того, оттолкнув всех, тыльной стороной ладони стер кровь и, упираясь в палубу широко расставленными ногами, снова приник к смотровым прорезям боевой рубки. Макаровская идея сосредоточения эскадренного огня на головном корабле противника, которой неуклонно следовали в этом бою русские, оправдывала себя блестяще. Подвергаясь обстрелу больше всех, «Микаса», а за ним и вся японская колонна, постепенно сбавляли ход. В результате русские броненосцы, обгоняя врага, обхватывали его полукольцом, ставя классическую палочку над «Т». Нажим на голову неприятеля – как раз то, о чем писал в своих теоретических трудах знаменитый русский адмирал. О боги, великие и всемогущие, как они ни старались этого избежать, японцы оказались жертвами маневра русских. И поделать с этим, похоже, уже ничего нельзя. Впрочем, справедливости ради нужно признать, что авторство этого тактического приема принадлежало русским, подумалось адмиралу Того с какой-то вдруг накатившей непередаваемой грустью.
Спустя десять минут очередной русский снаряд с диким визгом и грохотом потряс боевую рубку японского флагмана. Адмирал Того вздрогнул и медленно осел на колени. К командующему бросился его начальник штаба. Вытащил из руки свалившегося рядом мертвого санитара так и нераспечатанный до сих пор индивидуальный пакет, быстро вскрыл его, приложил к окровавленному затылку адмирала. Громко позвал на помощь. Никакого ответа не последовало. Фигура адмирала лежала ничком. Брюки его были все изорваны ниже колен и очень быстро напитывались кровью. Без лишних церемоний начальник штаба рванул китель на адмиральской груди, пытаясь уловить дыхание и определить, жив ли командующий. С треском отлетели европейские крючки с воротника. Того открыл глаза, внимательно и неожиданно осознанно огляделся по сторонам. По лбу адмирала струйками стекала кровь, губы побелели.
– Вести огонь… – раздался его срывающийся шепот.
Начальник штаба привычно склонился в полупоклоне. Когда он снова поднял глаза на своего командующего, тот уже был без сознания.
Боевая рубка снова содрогнулась. Из удушливого марева возникла фигура штаб-офицера. Тот отчаянно кашлял и тер ладонями слезящиеся от дыма глаза. Начальник штаба жестами указал офицеру сначала на лежащего без сознания адмирала Того, а затем на люк, ведущий вниз, в центральный пост броненосца. Офицер понял, кивнул и принялся отдраивать горловину люка. Крышка съехала в сторону легко. Вдвоем они осторожно принялись спускать командующего вниз, в бронированное со всех сторон нутро корабля. Больше в боевой рубке «Микасы» к этому моменту живых не было…
Когда гул сражения стал удаляться, адмирал Того, уложенный на циновки в центральном посту, на несколько мгновений пришел в себя. Он не видел дальнейшего хода морского боя, но уже все понял. Чувств внутри у Того не было – они выгорели, подобно надстройкам и башням флагманской «Микасы». О боги, великие и всемогущие, – все пошло не так в этот решающий день! Будучи отличным стратегом, он даже сейчас, перед очередным провалом в забытье, ясно осознал масштабы катастрофы и ее последствия. Страшно предположить, что теперь будет дальше. Несомненно одно – теперь изменился весь ход дальнейшей истории. Внутри успела остро кольнуть обида – не так все должно было быть, не так! Но боги великие и всемогущие, ведь мы действительно выполнили свой долг…
Грохот продолжавшегося сражения уходил все дальше и дальше.
Адмирал Того был совершенно прав – история поменялась. И только солнце встанет на следующее утро, как обычно, над древними японскими островами.

1

Годом раньше к маньчжурским просторам, как обычно, неспешно подбиралась весна. Будка путевого обходчика в десяти верстах от станции Пуландян еще издали притягивала уютными завитками белого дыма, валившими из печной трубы. Последний предвоенный март 1903 года выдался на Китайско-Восточной железной дороге холодным и снежным. Командир разъезда надвинул до бровей мохнатую сибирскую папаху, поежился в седле – фасонистая кавалерийская бекеша была явно не для маньчжурских ветров. Поправив короткие полы бекеши, двинул лошадь шагом прямо по насыпи, по припорошенным поземкой шпалам. Сзади сонно покачивались в седлах трое казаков-забайкальцев, одетых в теплые китайские халаты, в таких же, как и у их начальника, мохнатых папахах, с перекинутыми за спину прикладами вверх винтовками.
Съехав с насыпи у самой будки обходчика, офицер ловко спрыгнул с лошади, потянулся, разминая затекшее тело:
– Еремеев, останешься коноводить.
– Слушаю, вашбродь.
Бородатый казачина грузно плюхнулся на землю, путаясь ногами в длинном халате, принял поводья у своих товарищей. Спешились и остальные.
– Ну пойдем, Митрича навестим, – обстукивая на крыльце снег с сапог и позвякивая шпорами, произнес офицер. И уже берясь за резную ручку входной двери, поворачиваясь к заходившему последним молодому казачку, добавил:
– Проша, побудь в сенцах. Так, на всякий случай…
Миновав сени, офицер и казак вошли в просторную комнату. В ней было жарко натоплено. На столе дымился горячий самовар. Казак довольно заулыбался, офицер расстегнул крючок бекеши:
– Эй, Митрич! Встречай гостей!
Тишина.
– Да вот он, вашбродь, – пройдя в комнату и заглянув за натянутую у печи занавеску, проговорил казак.
Офицер прошел следом, тронул за плечо сидевшего спиной к вошедшим человека в железнодорожной форме:
– Здорово, Митрич!
Железнодорожник кулем повалился на спину, запрокидывая назад голову с перерезанной от уха до уха шеей.
– От те раз… – оторопел казак.
В тот же миг послышались шум и возня в сенцах. Офицер выхватил из кобуры смит-вессон, устремляясь обратно. Казак судорожно сдергивал из-за спины винтовку, путаясь в широких рукавах китайского халата.
Зарезанный Проша лежал рядом с опрокинутой кадушкой, устремив в потолок взгляд немигающих глаз. Оружия при нем не было. Оскользнувшись на растекающейся из-под казака луже крови, офицер выскочил на крыльцо. Еремеев барахтался в снегу, одной рукой придерживая пропоротый окровавленный бок, а второй пытаясь дотянуться до откинутой в сторону винтовки. Двух лошадей не было.
– Хунхузы! Внутри спрятались, в сенях, как нас услыхали… – дыша в спину офицеру, проговорил тоже выбежавший из будки на крыльцо казак.
– Помоги Еремееву… Двое? – Последнее уже было обращено к раненому.
– Двое, вашбродь…Черти, – корчась на снегу, сообщил Еремеев. – С одного вон косу сдернул. Тьфу, дрянь…
На снегу черной змейкой валялась фальшивая коса. Офицер вспрыгнул в седло. Дав коню шпоры, выскочил на железнодорожное полотно. Двое всадников были перед ним метрах в семидесяти. Быстро покрыв половину расстояния до них, офицер несколько раз нажал на спуск револьвера. Один из беглецов вместе с лошадью повалился с насыпи. Второй, пригнувшись, продолжал уходить на всем скаку.
– Давай, пособи его бродию, я уж сам как-нибудь… – шептал товарищу подтащенный к ступенькам крыльца раненый Еремеев.
Когда последний казак выехал на насыпь, вдали раздались еще выстрелы. Отчетливо бахнула родная мосинская трехлинейка, попавшая во вражеские руки. За изгибом железки казак почти нагнал всадников. Недобрые предчувствия оправдались: ошалевшая лошадь уносила, волоча по земле, их зацепившегося ногой за стремя командира, а темная фигура с косой, поворотив коня, вскидывала винтовку навстречу очередному преследователю. Когда раздался выстрел, казак едва успел припасть к холке своего коня. Подстреленный конь упал на колени, казак соскочил с него, сноровисто откатился в сторону. Темная фигура во весь опор припустила прочь. Поймав ее на мушку винтовки, казак нажал на спуск. Гулко треснуло на всю округу. Приникнув к лошадиной шее, беглец скрылся за поворотом…
Раненый конь лежал на боку, скосив на хозяина большие карие глаза, дышал часто-часто. Потом начал хрипеть. Из-под его шеи расползалось пятно, быстро делая снег вокруг черно-бурым. Казак огляделся вокруг – никого. Одиноко клацнул затвор. На насыпи раздался выстрел. Прежде чем застыть навсегда, конь высоко дернулся всем телом и сразу вытянулся расслабленно. Выщелкнув гильзу на снег, казак еще раз посмотрел по сторонам. Горестно вздохнув, проговорил: «Ох, беда-беда», – и, закинув оружие за спину, пошел пешком обратно к будке путевого обходчика.

2

Пароход «Валахия» русского Добровольного флота летом 1903 года выполнял обычный рейс Гамбург – Петербург. Путешествие подходило к концу. За бортом неспешно перекатывались волны Финского залива. Вдали в дымке тумана вырисовывались неясные очертания фортов Кронштадта.
На пассажирской палубе, несмотря на северные широты и ранний час, было приятно и лишь чуть свежо.
– Все-таки лето есть лето, cудари мои, – откинувшись в шезлонге после смачного глотка кофе, произнес солидный господин в дорогом костюме.
Немногие присутствующие лишь слегка пожали плечами да слабо заулыбались. Произнесенная банальность оказалась как нельзя кстати. Расслабляла, умиротворяла, настраивала на лирический лад. Всеобщую благостность, как уже повелось за время короткого перехода в этой ненадолго сошедшейся компании, нарушил молодой человек с военными усами:
– Ну знаете ли, господа, уж нам-то есть с чем сравнивать. Бывает лето, а бывает, как справедливо заметил господин Шишкин, все-таки лето…
И улыбнулся уголком рта, выжидательно глядя на своих спутников. Спутники, общим числом трое, особых эмоций опять не выразили. Сидевший напротив Шишкина профессор Петербургского университета Мигунин перелистывал немецкую газету. Профессор поднял глаза на говорившего, вежливо покивал головой и вновь углубился в просмотр прессы. Было совершенно очевидно – сказанное и профессор находятся в разных измерениях. Стоявший, опершись о леерное ограждение, юноша по фамилии Веточкин оторвал взгляд от морской поверхности и развернулся в обратную сторону.
– Ах, все бы вам спорить, ротмистр, – небрежно отмахнулся из шезлонга Шишкин. – Вы посмотрите лучше – благодать какая!
Штабс-ротмистр Хлебников, человек с военными усами, расплылся в улыбке целиком:
– И это говорите вы, Матвей Игнатьич! Человек, ворочающий миллионами, время которого расписано по минутам! Браво! Право слово, я готов прослезиться.
Только что оторвавшийся от созерцания морских далей Веточкин недоуменно глянул на Хлебникова. На физиономии последнего не было ни намека на готовую вот-вот пролиться горючую слезу.
– Ротмистр, я от-ды-хаю, – по слогам произнес Шишкин. Поставил чашечку с кофе на столик. С хрустом потянулся. И после некоторой паузы тихо добавил: – И потом, мы дома скоро будем…
– «Баден-Баден», – выхватив немецкий заголовок, вслух прочел Мигунин. Отложил газету. Сфокусировал взгляд на Хлебникове. Произнес назидательно:
– Здесь вам не Баден-Баден.
По тону профессора было совершенно не понять, хорошо это или плохо. Окружающие опешили. Потом переглянулись. После Шишкин расхохотался. Хлебников заулыбался так, что стал походить со своими усами на объевшегося сметаной довольного кота. Веточкин вежливо закашлял и стал тереть пальцами над верхней губой. Под пальцами гуляла с трудом сдерживаемая улыбка.
Все присутствующие возвращались с европейского курорта. При посадке на пороход в Гамбурге они оказались почти единственными русскими среди пассажиров первого класса. А поскольку на немецком и французском языках за время отдыха каждый уже наговорился вдоволь, с удовольствием общались на родном. Познакомились охотно и без всяких церемоний. Правда, Веточкин числился студентом Петербургского университета и очень смущался перед Мигуниным. Но того интересовали люди и собеседники, а черту с ходу подвел Шишкин, пробубнив свое «мы на отдыхе». Компания прогуливалась по пассажирской палубе, разговаривала обо всем на свете, а после того, как посидела в ресторане, можно сказать, и вовсе состоялась. Поначалу Хлебников очень переживал, что нет женского общества. Много шутил по этому поводу. Надо признать, весьма остроумно и корректно. Что, впрочем, не мешало Веточкину при таких шутках всякий раз краснеть. Но до упаду окончательно уморил всех Шишкин. После очередного «дамского» пассажа ротмистра он махнул рукой и отрезал бесповоротно: «Мы на отдыхе». Смеялись все долго, пока на глазах не выступили слезы.
Людьми и собеседниками все оказались интересными. Правда, в это утро не было еще одного участника компании. Он спал.
– Какой интересный форт. – Веточкин показал рукой куда-то вдаль. С минуту все смотрели в указанном направлении. Хотя «Валахия» должна была пройти мимо, форт почему-то приближался, вместо того чтобы, как положено, скрыться за кормой. Еще спустя несколько минут завесу тумана сдернуло окончательно. Все увидели, что «форт» дымит двумя трубами и вполне самостоятельно расходится с «Валахией» контркурсами.
– Броненосец, – обомлел Веточкин. – Господа, это «Александр Третий», наш новейший броненосец. Я в «Русском инвалиде» его фотографию видел. Вот это да!
Веточкин сиял, будто начищенный медный пятак. Заговорил быстро, возбужденно, совсем как мальчишка:
– Он только-только готов! Наверняка проходит испытания. Тринадцать с половиной тысяч тонн проектного водоизмещения, артиллерия главного и среднего калибра в башнях, восемнадцать узлов хода!
– Эк вы все знаете! – прищурился Хлебников. – Что ж вы в университет подались, а не в Морской корпус?
– Да я … – Веточкин замялся и посмотрел в сторону Мигунина.
– Гм… – перехватил его взгляд ротмистр.
– Да, господа, будет война, – так, словно прочел это только что в газете, изрек Мигунин. – Здесь нужно рассматривать всю совокупность причин…
Броненосец скрылся в тумане. «Валахия» медленно приближалась к Петербургу. Разговор на палубе зашел о дальневосточных делах.
– Япония вышла на международную арену после бурных и, прошу заметить, очень прогрессивных перемен, – будто с университетской кафедры вещал Мигунин. – После победы над Китаем она получила то, что хотела. Но мы отняли ее завоевания, принудив подписать Симоносекский мир.
– Отняли! Ничего себе аппетиты! – оживился Шишкин. – Я на той же Корее столько денег подниму! Зачем мне там японцы?
– Но у нас же есть Сибирь, огромные неосвоенные пространства, – неожиданно очень серьезно заметил Хлебников. – Что нам в этой Корее? А из-за Маньчжурии чего кровь проливать? Ну проходит у нас там железка, катаемся по ней в Приморье. Чего еще надо? Японцы из-за этого в драку не полезут. Охранять надо, не спорю. Я сам там пулю от хунхузов получил. Теперь вот с излечения еду…
– Милый вы мой военный человек, – Шишкин произнес это так, будто назвал диагноз, подходящий для сумасшедшего дома. – Вы представить себе не можете, сколько денег в эту железку вбухано. Если вместо рельс пятирублевыми купюрами мостить, то аккурат от Тихого океана до Санкт-Петербурга хватит. Вы что ж думаете, это затем сделано, чтобы в наше Приморье прокатиться белок пострелять?
– Дорога соединяется с нашим Ляодунским полуостровом, арендованным Россией у Китая, – подхватив нить разговора, продолжал чеканить Мигунин. – Город Дальний – единственный незамерзающий круглый год порт Российской империи. Черное море не в счет – там турки мешаются. В Дальний можно сместить один из крупнейших всемирных торговых путей. Сделать Транссиб важнейшей мировой линией сообщения. Представляете, как тогда расцветет Сибирь, через которую дорога проложена? Да и вся Россия тоже. А Порт-Артур – это база флота. Флот с армией для охраны наших мирных созидательных трудов.
Неожиданно Мигунин в упор воззрился на Хлебникова и почти ткнул его пальцем:
– Вот что охранять надо, а не рельсики в Приморье. – И, откинувшись в шезлонге, добавил для всех: – Если мы, конечно, хотим быть великой и процветающей державой.
– Профессор прав на все сто. Железкой всегда дешевле, чем морем гнать. И оборотистей, – теперь из шезлонга наклонился Шишкин. – Тут куш поставлен фантастический. А перспектива вообще заоблачная. Но деньги ладно, всех их все равно не заработаешь. Мы всю нашу державу поднимем, по сухопутью свяжем. За океаны нам, понятно, не надо, а вот посуху мы контроль держать должны. Это как… – Шишкин, увлекшись, совсем по-простецки поскреб пятерней шевелюру. – Ну вот представьте, лежит тело, башка в Питере, а ноги в Тихий океан упираются. И надо кровь от головы до пяток гонять. Тогда все в пользу обращаться будет. А иначе отмирать куски начнут, навроде как у параличного. Тело-то это наше. Ведь не случайно наши землепроходцы до океана ходили…
– Матвей Игнатьич изволят о следующем говорить, – пришел на помощь Шишкину Мигунин. – Россия достигла естественных пределов в колонизации тяготеющей к ней территории. Теперь главная задача – эти территории освоить. Выражаясь фигурально, организм создан. Теперь заботимся о его здоровье и правильном функционировании.
– А я бы еще Персию прихватил, – вдруг брякнул Веточкин. И ту же зарделся.
Мигунин с Шишкиным переглянулись.
– Браво! Браво! – захлопал в ладоши Хлебников.
– Давайте, юноша, еще и Афганистан у британцев отберем. Да что Афганистан! На досуге обсудим план захвата Индии. Прекрасная идея. – Ротмистр повернулся к Шишкину с профессором и заговорщицки им подмигнул, показывая пальцем на Веточкина: – Я там буду господину студенту железные дороги охранять, рельсики полезные.
Веточкин стоял пунцовый.
– Извините, господа… – пробормотал еле слышно.
– Лишние конфликты нам не нужны, – как ни в чем ни бывало продолжил Мигунин. – Потенциально мы и так сильнее любой державы мира. Мы отказались от Аляски. И правильно сделали. Нам ее не прирастить органично. Однако ж без выходов к незамерзающему морю на Востоке вся логика нашего развития теряет смысл. И если придется, мы должны и будем сражаться за восточное море. Каким бы локальным ни показался бы грядущий конфликт, от его исхода зависят наши очень долгосрочные геополитические и национальные перспективы.
– Аляску-то жалко… – протянул Петя и тут же прикусил язык.
– Грядущий конфликт… – задумчиво и опять серьезно протянул Хлебников. – Ну вот прям все, уже воюем. Японцы такие злодеи и войны с ними нам никак не миновать?
– Боюсь, не миновать. По всей логике исторического развития в Японии были посажены, выращены и выпущены на свободу такие цепочки причинно-следственных связей духовного и материального толка, что они к войне приведут неизбежно, – развел руками Мигунин.
– Деньги они вложили, свои и чужие, теперь надо отбивать. Причем банк сорвать надо непременно, иначе амба, прогорят по полной. Ну и сами себя раззадорили, конечно, по первое число, – на свой манер разъяснил мудреную тираду профессора Шишкин. – У них на этой войне тоже дальнейшее развитие экономики завязано.
– Простите, господа, – робко кашлянул Веточкин, – но вы так много говорили про экономику… Я похожее в одной книжке немецкой читал у господина Маркса. Только… – Веточкин поглядел на Мигунина. – Вроде как она у нас не рекомендована. Хотя среди студентов хождение имеет.
Мигунин ответил просто:
– Думать всегда рекомендовано.
– Вы только, голубчик, бомбы не швыряйте, – заметил Шишкин. – А так думайте себе на здоровье сколько хотите.
– Боже упаси… – отшатнулся Веточкин.
– Поэтому я еще раз повторяю, милостивые государи, – резюмировал Мигунин, – что в любом вопросе надо всегда рассматривать совокупность причин, как духовных, так и материальных…
С залива задул легкий бриз. Где-то в недрах «Валахии» приглушенно отстукивали свой ритм машины.
– О, а вот и Ключевский идет, – радостно заметил Хлебников. – Доброе утро, Сергей Платоныч. Как изволили почивать?
Перед пассажирами предстал Сергей Платонович Ключевский. Он был пятым участником русской компании, путешествующей на «Валахии» из Гамбурга в Петербург. Впрочем, для Ключевского расстояние от немецкого портового города до столицы Российской Империи под слово «путешествие» никак не подпадало. В отличие от прочих отдыхающих Сергей Платонович возвращался в Россию из далекой научной экспедиции. Экспедиции, судя по вносимому в порту Гамбурга на «Валахию» багажу и последовавшим затем скромным рассказам главного участника, весьма серьезной и успешной. Тогда при посадке помощник Ключевского затащил на борт огромное количество ящиков, футляров под всевозможное снаряжение и разных немыслимых носимых конструкций. Все это дюжий помощник умудрялся перемещать на себе за один раз. Ящики были искусно приспособлены под ранцы, рюкзачки и сумки на ремешках. Примерно так же, но в значительно меньшем количестве был увешан и Ключевский.
Сергей Платонович носил коричневый дорожный костюм, ботинки с крагами и английский грибообразный пробковый шлем. Костюм был ладно притален и сидел на широкоплечей фигуре Ключевского безупречно. Осанкой своей Сергей Платонович скорее напоминал человека военного, нежели мирного исследователя и путешественника. Носил длинные усы и бороду, что явно делало его старше своих лет. Светло-серые глаза его смотрели на всякого собеседника с неизменным вежливым вниманием. Впрочем, частенько мелькали в них едва уловимые лукавые смешинки. При знакомстве и последующем общении Мигунин деликатно поинтересовался, не родственник ли уважаемый Сергей Платонович известному историку Ключевскому?
– Весьма отдаленный, – вежливо отвечал Сергей Платонович.
В ходе плавания на «Валахии» вся компания охотно слушала рассказы Ключевского о его путешествиях и исследованиях в далеких странах. Выяснилось, что интересы Сергея Платоновича весьма разносторонни. К их числу относятся география, геология, в некоторой степени этнография, а также ботаника. В особенности энтомология. Сергей Платонович доверительно сообщил, что в одном из ящиков хранится собранная им на Новой Гвинее коллекция бабочек.
– Кое-какие экспонаты представляют несомненный научный интерес, – скромно отметил Ключевский как-то за ужином.
Мигунин бросил салфетку на стол:
– Вам непременно надо сделать доклад в Академии наук, – решительно заявил профессор. – Это, конечно, не мой профиль, но я могу поспособствовать…
– Премного благодарен, – с легким поклоном отвечал Сергей Платонович. – Я как раз обдумывал подобный вариант. Буду вам очень признателен. Надо только систематизировать собранную информацию.
– Конечно, разумеется. – Мигунин был чрезвычайно оживлен. – Такое упорство, такое самопожертвование с вашей стороны. Ради фундаментальной науки! Более чем годовая экспедиция в экзотические края…
– А где ж вы еще были? – поинтересовался Хлебников.
– Новая Гвинея, архипелаг Бисмарка, – отвечал Ключевский.
– А севернее? – осведомился ротмистр. – Или западнее?
– К сожалению, не удалось. – Ключевский вытер губы, промокнул усы с бородой и положил салфетку на стол. Посмотрел на Хлебникова. Затем обвел взглядом всех присутствующих:
– Очень хотелось, господа, попасть на Каролинские и Марианские острова, но увы…
– Да, велик наш шарик, – вставил реплику Шишкин.
Веточкин сидел и слушал, открыв рот, с вилкой, на которой уже начал заветриваться подцепленный минут двадцать назад кусок осетрины.
– Диссертация! – решительно заявил Мигунин. – Опубликуете книгу. Вы сделаете себе имя! И это заслуженно, кто ж еще, если не такие, как вы!
– Благодарю вас, господа, – все так же кивал Сергей Платонович. – Мне, право, и неловко об этом.
– Сергей Платонович, а вы кенгуру видели? – выдавил наконец из себя Веточкин.
Выяснилось, что Ключевский видел и кенгуру, проезжая через Австралию, и в Бомбее парохода ждал, и Суэцким каналом плыл, и потом на перекладных вокруг всей Европы до Гамбурга…
А сегодня, когда «Валахия» подходила к Петербургу, Ключевский вдруг как-то резко почувствовал, что очень устал. Ему даже нездоровилось…
Прощались все как старинные товарищи. Кто-то в шутку предложил встретиться следующим летом в Баден-Бадене.
– А что, господа, идея замечательная, – шумел Хлебников, вытягивая физиономию и по-смешному оттопыривая нижнюю губу.
– Ну, если что, Шишкина в Петербурге всегда найдете, – пожимал руки Матвей Игнатьич. – И не только в Петербурге. Если уж станет Шишкина не найти…
Всем стало совершено очевидно, что если станет не найти Шишкина, то наступит конец света. Это как минимум.
…Ключевский смотрел на город, из которого уехал полтора года назад. В нем ничего не изменилось. Ну, или почти ничего. Это было хорошо. Сзади осторожно тронули за локоть:
– Сергей Платоныч, вещи погружены. Извозчик ждет. На Гороховую?
– Да, Василий. Спасибо. Едем.
Под мерное цоканье лошадки Ключевский с рассеянным видом наблюдал из коляски улицы столицы. На коленях его разместился объемистый саквояж. Дома хорошо. Правда, некоторые дни летом в Питере случаются душноватыми…

3

«Душно, душно. Не иначе быть грозе».
Николай поднял глаза к небу. Наступающий вечер заволакивало сизой хмарью. Захотелось расстегнуть крючки на воротнике мундира. Отстегнул верхний, вздохнул поглубже. Еще раз оглядел внутренний дворик Зимнего дворца. Остановился напротив арки. Через закрытые ворота была видна безлюдная в этот час Дворцовая площадь. Литые украшения на воротах подобно сказочной аппликации накладывались на громаду Александрийского столпа. Из-за него на площадь вырывалась колесница. Царь сделал навстречу ей еще несколько шагов. Впереди замаячили неподвижные фигуры караула Семеновского полка. Рука машинально застегнула верхний крючок. Николай беззвучно усмехнулся и тихо отступил назад…
Только сегодня император вернулся в Петербург. Аликс и дочери тут же отбыли в Царское. Так будет лучше всего, в городе хорошо не отдохнешь. Особенно после такой поездки. Впрочем, последнее относилось больше всего непосредственно к нему, Николаю II, самодержцу Всероссийскому.
Жарким июльским днем 1903 года царский поезд выходил из Петергофа в Арзамас. 17-го уже были в Сарове на торжествах, посвященных канонизации преподобного Серафима. Такого скопления народа Николай не видел со времен Ходынки. Но, слава богу, повторения последней не случилось. Правда, досталось бедняге Фредериксу. Он споткнулся в толпе, сопровождавшей императора, и кто-то наступил ему на лицо. К счастью, отделался пустяками. Вообще, тамошний губернатор Лауниц молодец. Не то что дядя Сергей в Москве при коронации…
От вторичного воспоминания о Ходынке Николая даже передернуло. Он поспешил перенестись мыслями в приятное. Перед глазами проплыло совсем недавнее: колокольный звон, духовенство в парадных одеяниях. И куда ни кинь глаз – огромное количество народа. А потом шоссе вдоль речки Саровки. Несмотря на совсем тонкую цепочку солдат вдоль маршрута движения, обошлось без эксцессов. Вот только Фредерикс…
А после древняя обитель на горе в лучах заходящего солнца, вечерня с дивным синодальным хором. Купание царицы у скита Преподобного. Он, конечно, обожает дочек. Но как хочется наследника! Николай улыбнулся: «Ничего, попробуем еще раз. Бог даст, будет сын…»
После отъезда Александры в Дивеевский монастырь Николай задержался на подворье. Старец подошел к нему сам. Взглянул в глаза. Сказал одно только слово: «Пойдем». Свита опешила. Монахи замерли, благоговейно склонив головы перед старцем. А тот, больше не глядя на Николая, не ожидая никого, медленно уходил от всех в отдаленную часть подворья. Отворил неприметную дверь, прошел, оставив дверь приоткрытой. Как бы приглашая, но оставляя выбор…
Царь, жестом остановив всех на своих местах, вошел вслед за старцем. Один. Для описания своего состояния тогда Николай так и не смог найти подходящих слов. Не находит он их и сейчас… С выездом из Сарова задержались на четыре часа. Торжественные мероприятия закончили без участия императора. Выйдя на закате из подворья, Николай приказал кортежу ехать на платформу. Царский поезд полным ходом проследовал на север. 19 июля уже были в Москве, а на следующий день в Петербурге…
На сегодняшний вечер оставалось сделать лишь несколько распоряжений. Николай дал их лично генерал-лейтенанту Мосолову, начальнику канцелярии Министерства императорского двора. Еще возвращаясь с прогулки, Николай уже знал, что сегодня же уедет из столицы вновь. Пусть семья отдыхает в Царском Селе. Он им телеграфирует. А сегодня пока не поздно – уехать в Гатчину.
В девять вечера в Александровской еще было светло. От императорского поезда отцепили половину вагонов. Со стороны города надвигалась гроза. Николая ждал экипаж. Вокруг гарцевал конвой. Царь докурил на перроне папиросу. Последнюю из второй за сегодня коробки. Да, Аликс он телеграфирует завтра. Пусть отдохнет с детьми несколько дней.
Николай вернулся в свой салон-вагон. Через четверть часа поезд, слегка дернувшись, медленно выплывал со станции Александровская. У перрона остался стоять пустой экипаж.
В Гатчине оказались задолго до одиннадцати. Императорский поезд прибыл неожиданно, ломая все давно устоявшиеся церемониалы. На лицах немногих встречающих чинов в сей неурочный час запечатлелись недоумение и тревога. Все это резко контрастировало с обычной обстоятельной манерой проведения всех придворных поездок и мероприятий, установившейся в текущее царствование. Только гвардейцы конвоя были спокойны и невозмутимы.
Николай вышел, коротко поздоровался с присутствующими. Вместо приготовленного экипажа приказал подать себе коня. Легко вспрыгнул в седло. Поглядел в северном направлении. По-видимому, гроза уже шла над Александровской. Небо на горизонте беззвучно прочерчивали яркие всполохи.
Смеркалось. Подъезжали к Гатчинскому дворцу. Голова конвоя уже заворачивала к парадному подъезду, когда царь вдруг неожиданно дал шпоры коню, пустив его галопом по парку. Повинуясь короткому жесту начальника конвоя, его чины веером рассыпались вслед за императором, поскакали на незначительном отдалении.
Николай гнал коня по знакомым с детства павловским охотничьим просекам. Слева и справа параллельными тропинками неслись конвойцы, не опережая царя, но и не отставая. Николай поддал еще и без того бешено несущемуся жеребцу, забирая в дальнюю, самую глухую и дикую часть парка. Усмотрев издалека просвет между деревьями, натянул поводья. Поднял коня на дыбы, перепрыгивая через упавшую сосну. Продрался сквозь бурелом, потерял фуражку. Выехал на небольшую поляну, окруженную со всех сторон деревьями. Остановился, переводя дыхание.
«Господи, ну почему мне? – проносилось в голове. – Ведь отцу было бы сейчас всего пятьдесят восемь, не так уж и много… Да и до сего момента ведь все было вроде хорошо. Могло бы и дальше…»
Николай вытер ладонью взмокшее лицо. Перед глазами в который раз опять встал Саров, монастырь, услышанное…
Пошарил по карманам в поисках папирос. Папирос не было. Несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул.
«Все хорошо, все, – почти прошептал, шевеля губами. – Так надо».
«Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его…» – Слова молитвы падали каплями умиротворения…
Хрустнула ветка. Царь обернулся. На поляну въехал офицер конвоя. Спешился, подошел, протягивая потерянную Николаем фуражку:
– Ваше Величество…
Николай надел фуражку, пристегнул подбородочный ремень. На поляну въехало еще несколько человек. Царь обвел их спокойным взглядом. Потом еще раз вытер ладонью лицо. Оно было все мокрое. Сверху беззвучно уже несколько минут капали крупные капли докатившейся до Гатчины грозы.
– Все, братцы. Спасибо. Домой, домой…

4

Июльским вечером, когда на улице было особенно душно, в квартиру на Гороховой к Сергею Платоновичу Ключевскому позвонили. Собиравшаяся уже уходить горничная вернулась из прихожей обратно. Постучалась в дверь кабинета.
– Да-да!
– Сергей Платонович, к вам визитер. Представился господином Выриным.
Ключевский нашарил ногами под письменным столом тапки. Поднялся, запахивая полы халата. Отхлебнул из стакана в серебряном подстаканнике глоток остывшего чая.
После того как он утром сошел с борта «Валахии», весь сегодняшний день Сергей Платонович провел в трудах и заботах. Пришлось сделать несколько визитов в некоторые учреждения и разным лицам. Почти полуторагодовое отсутствие в столице – дело не шуточное! Под вечер он смертельно устал. Однако, услышав фамилию Вырина, бодро вышел в коридор:
– Ступайте, Глаша. Завтра как обычно.
Горничная изобразила книксен и юркнула между господами в незатворенную входную дверь. Ключевский прошагал до конца коридора, захлопнул дверь и несколько раз провернул ключ в замке. Повернулся к гостю:
– Здравствуйте, Афанасий Николаевич.
Вырин протянул руку, потряс протянутую в ответ ладонь Ключевского:
– Здравствуй, Сережа. Рад тебя видеть.
Ключевский распахнул двери в гостиную:
– Проходите, Афанасий Николаевич.
Пока Вырин располагался, хозяин достал бутылку коньяка. Легонько потряс ей в воздухе:
– Полуторалетнюю выдержку гарантирую точно…
Проговорили долго. За окном стало темнеть. Как-то уж слишком резко.
Вырин оперся о подоконник:
– Гроза собирается.
Прошелся по комнате. Еще раз покосился на стоящий рядом с коньячной бутылкой прямо на столе саквояж. Посмотрел на Ключевского:
– Слушай, а ты что, и вправду бабочек с Новой Гвинеи привез?
Ключевский усмехнулся:
– Было дело. Только чуть северо-западнее.
– Когда ж ты успел, милый человек?
– Выпадало время между нашими заботами. Там кроме бабочек еще кое-что интересное водится. Сдал сегодня экспонаты на хранение при Академии наук. Там своя специфика, особые условия хранения нужны…
По всему было видать, что Сергей Платонович готов пуститься в подробные разъяснения об объектах своей научной деятельности. Вырин недоуменно потряс головой:
– Погоди, погоди. Так твои сундуки, что ты сегодня в Академию привез, и вправду научную ценность представляют?
– Обижаете, Афанасий Николаевич. – Ключевский откинулся в кресле и даже, как показалось Вырину, досадливо оттопырил губу. – Мне, между прочим, диссертацию писать предлагали. Может, и напишу… на старости лет.
– То-то я смотрю, ты первым делом в Академию поехал.
– Ну не в Адмиралтейство же у всех на виду, – ухмыльнулся в бороду Ключевский.
За окном прогрохотало. На мостовую упали первые капли воды. Через минуту дождь шел сплошной стеной.
Вырин стоял в дверях с саквояжем в руках:
– Не вымокнет?
– Нет. Он непромокаемый, – ответил Ключевский. – Вы вот так один и пойдете?
Вырин кивнул:
– Возьму извозчика.
– Такой ливень. Я дам вам Дедушкина.
Сергей Платонович ушел в глубину квартиры. Через минуту вышел вместе со своим помощником по экспедиции, человеком весьма внушительной физической комплекции.
– Дедушкин, поступаете в распоряжение капитана второго ранга Вырина.
– Есть!
Дедушкин вытянулся во фронт и так щелкнул каблуками, что эхо разнеслось по всем закоулкам огромной квартиры.
– Тихо, тихо, – улыбнулся Вырин.
Лицо Дедушкина расплылось в ответной улыбке:
– Завсегда вами весьма довольны, Афанасий Николаевич.

5

– Ну и что ты по поводу всего этого скажешь, Степа? – спросил один заслуженный адмирал другого не менее заслуженного адмирала.
Адмиралы возвращались поездом из Гатчины в Петербург. Небольшой столик был уставлен стаканами с чаем и весьма скромной снедью, прихваченной на скорую руку из вокзального буфета. В купе стоял крепкий аромат гаванских сигар. Беспрерывно выпускаемые то одним, то другим адмиралом кольца дыма уносились в приоткрытое окно вагона. Больше в купе никого не было.
– Вот мы с тобой тут как испанцы дымим табачком кубинским. А ведь они свою войну плохо кончили…
– Да и начали неважнецки.
– Ладно, не ворчи…
– Предстоит большая работа, Зиновий, – отвечал другой адмирал. В очередной раз пыхнул сигарой. – Причем в кратчайшие сроки…
Накануне вечером на петербургские квартиры адмиралов нарочными были доставлены пакеты из канцелярии Министерства императорского двора. По личному распоряжению Государя каждому адмиралу надлежало явиться 21 июля к 10 часам утра в гатчинскую резиденцию. Рано утром за каждым из адмиралов были высланы экипажи, отвезшие их на один вокзал. На этом вокзале адмиралы сели на один поезд. Правда, о том, что ехали вместе, узнали, только сойдя в Гатчине. Успев друг друга лишь поприветствовать, отправились на заранее высланных колясках в императорский дворец.
Ровно в десять Зиновий Петрович Рожественский и Степан Осипович Макаров стояли в приемной перед дверью царского кабинета. Обменялись выжидательными взглядами. Поговорить так и не успели. Распахнулись створки дверей…
Николай недавно вернулся с пешей прогулки по гатчинскому парку. Выглядел отдохнувшим, держался спокойно и уверенно. Сразу поднялся из-за стола, пожал вошедшим руки. Предложением обсудить дальневосточную тему не удивил…
Беседа с царем продолжалась несколько часов. Николай с первых минут попросил обрисовать возможные, по мнению адмиралов, варианты развития событий в случае конфликта с Японией. Попросил высказаться с предельной откровенностью.
Макаров с Рожественским излагали поочередно. Не сговариваясь, дополняли друг друга. Царь почти все время только внимательно слушал.
Картинка, которую, справедливости ради следует отметить, уже затрагивалась в большем или меньшем приближении на разных совещаниях у царя, в общих чертах вырисовывалась следующая. Японский флот окончательно завершит все приготовления к войне к концу текущего, 1903 года. До этого момента начало боевых действий маловероятно. Задача японцев – захватить господство на море. Это им необходимо, чтобы высадить на материк свою сухопутную армию и обеспечивать ее снабжение с Японских островов. Господство на море – основное условие для достижения японцами победы. При соблюдении этого условия Япония может беспрепятственно наращивать свои сухопутные силы в любой точке Дальнего Востока. Вероятнее всего, это будут Корея, Маньчжурия, Ляодунский полуостров, возможно Приморье. Операционные линии японской армии на континенте окажутся очень короткими. Это позволит японскому сухопутному командованию в кратчайшие сроки после начала войны сосредоточить на театре боевых действий огромное количество сил и средств. Практически такое, какое может быть ограничено только ресурсами самой Японии. А это для дальневосточного театра очень внушительная цифра.
Разумеется, первейшей задачей Японского флота является ликвидация фактора нашей морской угрозы в восточных морях. Японское военно-морское командование не остановится ни перед какими средствами для решения этой задачи. К числу таковых средств можно отнести блокирование нашего флота в его основной базе Порт-Артуре, а также эскадренный бой. Скорее всего, японская сторона будет до последней возможности затягивать блокаду, ослабляя всеми способами нашу тихоокеанскую эскадру. Эскадренного боя японское командование по собственной инициативе на первом этапе войны искать не будет. Но в случае наших решительных действий, могущих поставить под угрозу морские коммуникации японской армии на материке, японцы эскадренный бой, безусловно, примут. Скорее всего, к моменту эскадренного боя наш флот на Дальнем Востоке, который сейчас объективно слабее японского, будет ослаблен еще больше. Японцы имеют все шансы на успех в генеральном морском сражении. Вместе с тем резонно предположить, что даже в случае нашего морского поражения или полного истребления наших кораблей, находящихся на данный момент в восточных морях, противник также понесет потери во всех основных классах своих боевых судов. Мы имеем возможность послать на Дальний Восток еще один флот. Основной костяк его составят новейшие броненосцы. Их готовности предполагается достичь к лету 1904 года. Несколько месяцев займет переход второй эскадры на театр боевых действий. Ее можно будет усилить всеми имеющимися у нас свободными силами. Вторая эскадра в восточных морях соединится с первой, либо с ее остатками, либо будет добиваться господства на море самостоятельно.
– Что мешает послать все имеющиеся у нас свободные корабли на Дальний Восток прямо сейчас? – задал вопрос Николай.
– Это будет означать, что мы открыто взяли курс на войну прямо сейчас. А мы к ней, как известно Вашему Величеству, будем готовы почти на год позже Японии, к концу 1904-го – началу 1905 года.
– Пусть война! – заявил царь.
Это было ново в его позиции.
– К тому же, Ваше Величество, как справедливо отмечал военный министр, сосредоточение нашей армии в силах, достаточных для достижения победы над японскими войсками на суше, займет чрезвычайно длительный период. Японцы будут сильнее нас на сухопутном фронте как минимум первые полгода с начала конфликта. Тут ничего не поделаешь. Пропускная способность нашей единственной железной дороги очень мала. Куропаткин обречен отступать и накапливать силы. Это единственный способ действий.
– Да, да, – царь закивал. – Мы еще непременно обсудим все наши совместные действия с Алексеем Николаевичем.
Царь прошелся по кабинету:
– Получается пляска под японскую дудку. Торопимся, хотя заранее знаем, что не успеем. Черноморский флот на Дальний Восток я отправить не могу – это затруднительно по международным соглашениям, да и, боюсь, в складывающейся обстановке вообще невозможно. Отправить прямо сейчас сильную эскадру с Балтики… Это сделает нас хозяевами положения на Тихом океане? До конца года корабли успеют прийти в Порт-Артур.
Макаров покачал головой:
– Корабли в Артур придут. Но это все, Ваше Величество, суда устаревшие.
– Без новейших броненосцев нам не обойтись, – твердо заявил Рожественский.
– Нам нужно время, – продолжали адмиралы. Даже если Тихоокеанский флот погибнет весь, даже если потерпит неудачу вторая эскадра, даже если предположить чудовищную мысль, что японцы уничтожат все посланные нами на Дальний Восток корабли (ну только предположим самое худшее и невероятное), а Куропаткин отступит за Харбин или даже в Сибирь – мы все равно выиграем войну с Японией. Пусть период отступлений продолжится год-полтора, пусть обществу придется пережить горькие разочарования и испытания – мы все равно обречены на победу. В войну включится фактор ресурсов. В этом поединке у Японии нет шансов. К исходу второго года войны, даже если для нас на море все сложится фатально неудачно (что уж совсем мало правдоподобно, почти хором проговорили адмиралы), вопрос будет заключаться лишь в том, сможем ли мы высадиться в Токио сразу или для этого потребуется еще некоторое время. Весь континент – Маньчжурия, Корея, Ляодун – будет за нами. Даже если Япония продолжит сопротивление, задачи войны будут нами успешно решены. Японцам останутся их собственные острова, измотанные и истощенные неравным состязанием, которое закончилось не в их пользу. Возможно, они осознают это еще раньше и предложат мир сами.
– Военный министр Куропаткин, Ваше Величество, назвал главный залог нашего успеха, – проговорил Рожественский. – Это терпение и планомерные усилия.
– Ну и фактор времени, конечно, – добавил Макаров.
Николай подошел к окну. В парке шумели вековые деревья-исполины. Повернулся к собеседникам. Произнес тихо и внятно:
– Нет у нас времени, господа.
Адмиралы переглянулись.
– Давайте прогуляемся, – предложил царь.
Ходили по берегу озера. По посыпанным песком дорожкам. Перешли изогнутый мостик. После ночной грозы было свежо и чисто.
– Люблю Гатчину, – проговорил Николай. – В последние годы редко сюда приезжал. Очень жаль. Большущий кусок детства здесь провел…
Николая в очередной раз схватило странное желание, чтобы никакой войны вообще не было. Ведь у батюшки-то получалось столько лет подряд… Поднял глаза к небу, в котором жило вечное Неизбежное. Парадоксально, когда оно вдруг предоставляет тебе выбор…
Разговор продолжали в царском кабинете. Жестом усадив адмиралов в кресло, Николай прохаживался от стола к окну и обратно:
– Я хочу, чтобы вы исходили из сроков начала войны с Японией, приходящихся на конец этого года – самое начало следующего. Сосредоточьтесь всецело на делах военно-морских. Раньше японцы не начнут. Промедлят – нам на руку. Но последнее вряд ли.
А теперь главное. Войну надо выиграть за первый же год. Выиграть убедительно и однозначно. А еще лучше – меньше чем за год.
Перехватив выражение глаз адмиралов, царь добавил:
– Нужны соображения в таком вот направлении. Считайте это моей монаршей волей…
Теперь поднялись Макаров с Рожественским. Николай замер у своего письменного стола. Адмиралы походили, встретились глазами.
– Соображения-то, конечно, есть, Ваше Величество.
– По долгу службы… – замялся Рожественский.
– Зиновий Петрович как начальник Главного морского штаба… – протянул Макаров.
Сейчас в адмиралах промелькнуло что-то от тех двух молодых авантюрных офицеров, каковыми они были во время последней Русско-турецкой войны. Тогда тоже казалось, что стоящую на Черном море задачу не решить. Но видимая нерешаемость задачи лишь только раззадоривала искать оригинальные и непредсказуемые варианты. Николаю показалось, что первый изложенный сценарий войны с Японией отнюдь не единственное, над чем работали эти лучшие в своем времени умы российского флота. Царь не ошибся.
– Ваше Величество, в самом общем приближении это выглядит следующим образом… – начал излагать Макаров.
Через весьма продолжительное время его сменил Рожественский:
– Вместе с тем для обеспечения такого варианта были предприняты следующие конкретные шаги…
Вторая аудиенция была назначена царем через три дня. Здесь же, в Гатчине. При полном соблюдении секретности…
– Да, Степа. – Рожественский выпустил в потолок вагона струйку дыма. – Куропаткин недоволен будет. Авантюру мы предложили порядочную.
– Алексею Николаевичу и вправду деваться некуда. Сколько ни фантазируй, все мысли вдоль железки вытянуты будут. Он девятнадцать раз план отступления на Харбин переделывал. В корне ничего не поменять, хоть ты тресни.
– И я с ним согласен. – Рожественский затушил сигару в пепельнице. Помолчал. – А у нас если проработать все детали, да отшлифовать…
– Многоходовая комбинация. – В Макарове уже вовсю рассуждал стратег. – Очень многое нужно заставить сложиться на разных этапах. Правильно сложиться. Хотя, если вдуматься, риск не так уж и велик. Подстраховочные варианты есть. Почти на каждом этапе. Ты главное-то уловил, Зиновий?
– Руки у нас развязаны. Почитай, по большому счету, почти впервые за восемь лет опять солировать можем.
Макаров закивал, довольный:
– Ну и в конце концов, флот мы или кот пометил? Нам главное японцев на море разделать. Тогда и Куропаткину расстраиваться не придется. Ну а уж если что – ему и карты в руки… Оставшиеся.

6

Семен Семенович Цибулевич-Панченко с комфортом расположился в банкетном зале ресторана «Палкин», гостеприимно распахнувшего свои двери на углу Невского и Владимирского проспектов. В этот жаркий июльский день посетителей практически не было. Семен Семенович выбрал уютный столик, из-за которого была видна вся почти пустая ресторация. Несмотря на ранний для обеда час, заказанные Семеном Семеновичем блюда отличались размахом и разнообразием. Цибулевич-Панченко уже откушал бульона со слоеными пирожками. Перед ним красовался опустошенный бокал мадеры. Недоеденную тарелку с форелью под белым голландским соусом уважаемый посетитель отставил на середину стола. Теперь он неторопливо смаковал белое сухое вино. Принесли спаржу и артишоки в сухарях и в масле. Семен Семенович ожидал индейку.
Обед протекал в лучших столичных традициях, от которых Цибулевич-Панченко не успел отвыкнуть за время своего годичного путешествия по русскому Дальнему Востоку. Но некоторые обстоятельства досточтимого Семена Семеновича несколько смущали и даже озадачивали. Известный гурман, он не раз представлял свой первый после длительного отсутствия обед в одном из лучших заведений Петербурга. Представлял безупречное качество блюд и обслуживания. А самое главное, почти физически заранее ощущал то эстетическое удовольствие, которое он получит от такой трапезы. Теперь Семен Семенович слегка недоумевал. Нет-нет, разумеется, все было безупречно, вкусно и эстетично. Но ощущения, что так может быть только в Петербурге и нигде больше, Цибулевич-Панченко поймать так и не мог.
Принесли индейку. Она распространяла божественный запах, вся поблескивала, облитая собственным золотистым соком. Смазанные куриной печенкой, вокруг индейки красовались на хрустящих гренках жареные перепела. На столе появилась вазочка с зеленым салатом ромен. В блестящем ведерке со льдом возникла бутылка шампанского.
Семен Семенович глубоко вздохнул и продолжил трапезу. Любивший вкусно покушать, Цибулевич-Панченко наконец осознал, почему он не испытывает чувства ностальгии при визите без преувеличения в лучший столичный ресторан. Дело в том, что многие заведения Дальнего Востока, которые Семен Семенович имел, прямо скажем, удовольствие посещать, могли составить достойную конкуренцию петербургским. Заведения встречались, конечно, разные на пути следования Цибулевича-Панченко. Буфеты Транссибирской магистрали вызывали у Семена Семеновича изжогу. В Маньчжурии – Харбине, Мукдене, Ляояне – кормили значительно лучше. Во Владивостоке он был приятно удивлен изысканностью меню в тамошних ресторациях. Но окончательно сразил его Порт-Артур, непосредственно из которого Семен Семенович возвращался в Россию. Приехав в Артур этой весной, Цибулевич-Панченко был поражен европейским видом города на самой дальней окраине империи. Прошлый раз Семен Семенович бывал в Артуре в конце минувшего столетия, вскоре после того, как он был арендован Россией у Китая. Тогда в плане бытовых удобств это был весьма неопрятный китайский городишко. Теперь же на Ляодунском полуострове возник совершенно новый город. Во всех отношениях город европейский. С прямыми и широкими улицами. С жилыми домами, магазинами, гостиницами, ресторанами. Ассортимент предлагаемых в Артуре товаров и услуг ничуть не уступал петербургскому. Что-то стоило подороже. Так ведь что-то и подешевле! А воспоминания об обедах в лучшем порт-артурском ресторане «Саратов» вызывали до сих пор у Семена Семеновича благоутробное слюноотделение. Только вот сюрприза с приятным ностальгическим обедом в столице не получилось. Обед выходил просто приятным…
Фигуру высокого статного военного Цибулевич-Панченко заметил сразу, лишь тот вошел в «Палкин». И сразу же узнал, несмотря на достаточно поверхностное знакомство, состоявшееся пару дней назад в здании Главного штаба на Дворцовой площади. Вхож был Семен Семенович во многие заведения, прямо скажем, закрытые для лиц гражданских. А этого офицера ему представил… А кто ж представил? Вот те раз – и не вспомнить. Сам он Цибулевичу, что ли, навязался? Да нет, чепуха – там люди серьезные, с бумагами да предписаниями. Вот и офицер этот какие-то документы нес, схемы. Ладно, не важно. Они тогда так интересно и душевно побеседовали. Общих знакомых поминали. Раз Генштаб – значит, дело проверенное. Как же его?..
Профессиональная журналистская память тут же подсказала имя офицера.
– Господин Хлебников! – громко произнес Цибулевич-Панченко.
Военный обвел взглядом зал, быстро нашел говорившего, который к тому же приветственно и неторопливо махал ему рукой. Несколько секунд смотрел чуть недоуменно. Потом расплылся в улыбке, от чего кошачьи усы поползли в стороны. И прямиком зашагал к столику Цибулевича-Панченко:
– Здравствуйте, уважаемый Семен Семенович!
– Позвольте, ротмистр, пригласить вас за мой столик. – Цибулевич-Панченко слегка обозначил, что он привстал со своего стула.
– Премного благодарен, – охотно согласился Хлебников. И пока он усаживался, Цибулевич-Панченко уже властно щелкал пальцами спешащему к их столику одетому в белоснежное служителю.
– Разрешите вас угостить, ротмистр.
– Ну, мне право…
– Полноте-полноте… – уже вовсю барствовал Цибулевич.
Как уже отмечалось, Хлебников и Цибулевич-Панченко близкими знакомыми не являлись. Но сейчас, недавно вернувшись в столицу, оба были рады обменяться впечатлениями о своих поездках. При прошлой их встрече Хлебников рассказывал о боксерском восстании в Китае. Как их на эту тему занесло – уже и не упомнишь. Рассказчиком Хлебников оказался замечательным. И опыта боевого имел немало, судя по его словам. Вот и сегодня, в продолжение прежней темы, с ходу возобновил прерванный делами на Дворцовой разговор про немцев, которые устроили в Китае во время подавления восстания Большого Кулака настоящую резню.
– Миротворческий контингент, понимаете ли! Европа, понимаете ли! – восклицал ротмистр.
С гордостью отмечал, что русские войска тогда вели себя гуманнее всех европейских военных. Да и по сей день находятся на должной высоте. Цибулевич-Панченко напомнил, какой резонанс вызвали во всем мире слова германского кайзера Вильгельма II, сказанные своим солдатам перед отправкой на Дальний Восток:
– «Будьте вторыми гуннами». Это же им кайзер говорит!
– А знаете, я его понимаю, – вдруг неожиданно горячо согласился с кайзером ротмистр. – Мы жалели этих китайских мерзавцев, а они громят нашу дорогу в Маньчжурии.
– Ну, это хунхузы, разбойники… – наводил разговор Цибулевич-Панченко. – Отдельные инциденты.
– Хорошенькое дело, Семен Семенович, – возмущался Хлебников. – Эти хунхузы меня чуть напрочь не ухлопали. Получил пулю в плечо, аж сознания лишился. Спасибо казакам, не бросили, вытащили. Насилу отбились от них тогда.
– Я ездил. На дороге стало гораздо спокойнее, – заметил журналист.
– Ну, боремся, конечно. Охрану усилили. Только я бы без всякого сожаления любого попавшегося у дороги с оружием вешал бы. На веревке или на собственной косе, если таковая имеется. А то представьте, и с фальшивыми косами экземпляры попадались.
– Это дело китайского правительства, – заметил Цибулевич-Панченко.
Принесли десерт – сбитые сливки с ананасным ликером, украшенные сахарными розами и карамелью. Семен Семенович заказал еще кофе с коньяком, а также фрукты и после долгих и мучительных раздумий сразу три вида сыров – рокфор, бри и швейцарский. Трудная это штука – выбор…
– А на меня Порт-Артур очень сильное впечатление произвел, – продолжил журналист, когда служитель в белоснежном умчался выполнять заказ. Семен Семенович неспеша, солидно и с расстановкой вещал о своей последней поездке по Дальнему Востоку. О сотрудничестве с ведущими периодическими изданиями, в которых он публиковал свои путевые заметки.
– Да, да, читал, читал, – закивал Хлебников, – очень ярко. Я бы сказал, хлестко, убедительно, со знанием предмета.
Семен Семенович лениво повел плечами, всем своим видом показывая, что иначе он написать и не может. В продолжение отметил, что собирается опубликовать книгу, сведя все заметки воедино.
– Не сомневаюсь, выйдет здорово. – Хлебников салфеткой стер с усов сбитые сливки. – Уж зная вас… А что вы там говорите Порт-Артур?
– Очень сильно прибавил, – отвечал Цибулевич-Панченко.
– Морские батареи или сухопутные форты? – быстро осведомился ротмистр. – Или… все уже почти отстроили?
– Да это… – махнул рукой собеседник. – Я вас умоляю! На большинстве военных объектов там еще и конь не валялся.
Хлебников едва заметно усмехнулся.
– Но сам город! – продолжал Цибулевич-Панченко. – Вы не представляете, ротмистр. Это уголок Европы на краю света! А по соседству на Ляодуне город Дальний! Это же наши экономические ворота на востоке. Пристани, склады, пакгаузы, все коммуникации. Дальний в короткий срок стал первоклассным коммерческим портом. Мы еще раскачаем железную дорогу, которую вы так доблестно защищаете.
Ротмистр охотно покивал.
– Вы представляете, в Порт-Артуре будет трамвай ходить! – Семен Семенович заметно оживился.
Хлебников вздернул бровь. Его это искренне удивило.
– Да у нас в Петербурге трамвая нет, – покачал головой ротмистр. – Конка в Артуре…
– Да какая конка! – воскликнул Семен Семенович. – Настоящий электрический трамвай. Как в Киеве. Будет электрическое освещение улиц, крытые павильоны для пассажиров, вагоны двух классов, да еще китайский вагон. Купец первой гильдии Моисей Акимович Гинзбург проект осуществляет. Говорят, – Цибулевич-Панченко чуть понизил голос, – говорят, у самого Шишкина по конкурсу выиграл.
Допивая кофе, Хлебников рассказал, как возвращался вместе с Шишкиным на «Валахии» из Гамбурга. Журналист заинтересовался фигурой магната вблизи.
– Он без лишних церемоний, – охарактеризовал Шишкина ротмистр, – очень приятный собеседник.
Вынул часы, откинул крышку циферблата:
– Извините, Семен Семенович. Служба. Необходимо явиться…
– Понимаю, – остановил ротмистра Цибулевич-Панченко. – Я обычно обедаю в «Палкине». Всегда буду рад, если вы ко мне сможете присоединиться.
– Благодарю. – Хлебников поднялся. Улыбнулся. – Я еще некоторое время буду болтаться между колесницей на Дворцовой и съемной квартирой. Взял, знаете ли, меблированные комнаты на Лиговке… До окончательного излечения. Далековато, но… Ничего-ничего! Затем, надеюсь, вернусь в полк. Полагаю, Семен Семенович, у меня будет возможность угостить обедом вас?
– Считайте, что договорились.

7

Второе совещание в Гатчине проходило поздно вечером 23 июля 1903 года. Николай только что прибыл из Царского Села. Эти три дня он провел с семьей. Выглядел спокойным, отдохнувшим. Государственными делами занимался менее обычного. Махина имперской управленческой машины вращалась согласно заведенным распорядкам. Несколько раз в Царское с докладами приезжали министры. Несколько раз к начальнику канцелярии Министерства императорского двора генерал-лейтенанту Мосолову прибывали фельдъегери с пакетами. Иногда их отпускали тут же. Иногда им приходилось подолгу ждать на удобных кожаных креслах в приемной. Мосолов выходил от императора, выносил запечатанные сургучом конверты. Получая их, фельдъегери исчезали так же неприметно, как и появлялись. В общем, с виду все шло своим чередом.
Этим вечером в приемной гатчинского кабинета императора дожидались несколько виднейших персон из числа военно-морского руководства. Все при папках невероятных размеров. Преобладали военные моряки – адмиралы Макаров, Рожественский, Скрыдлов, Фелькерзам. И лишь последним, приехавшим прямо перед царем, был военный министр генерал Куропаткин. И все. Никаких адъютантов. В Гатчину все прибыль врозь.
Ровно в назначенное время в пустых коридорах павловского дворца послышались шаги. Все поднялись со своих мест. В круг неяркого света вступил император. Пожал каждому руку, негромко поздоровался. Распахнул двери своего кабинета, жестом приглашая всех остальных следовать за ним.
На первый взгляд совещание у царя напоминало обычный разбор стратегических действий в случае войны с Японией. Такие разборы с привлечением представителей от военного и морского министерств Николай в последнее время устраивал уже неоднократно. Однако сегодня что-то подсказывало всем присутствующим, что они будут посвящены в нечто необычное.
Первым, как уже повелось, выступал военный министр Куропаткин. И, разумеется, не был оригинален. Исходя из заданного царем расчетного времени начала войны с Японией, приходящегося на конец 1903-го – начало 1904 года, Куропаткин бодро рапортовал, что основная его стратегия первые три месяца конфликта будет заключаться в действиях отступательного характера.
– И вторые три месяца, Ваше Величество, я также буду отступать, – твердо заявил военный министр, обведя взглядом всех присутствующих.
Ему никто не возражал. Потому что он был абсолютно прав. Всем было слишком хорошо известно, что пока мы перевезем на Дальний Восток по единственной железной дороге один батальон, японцы успеют высадить на театре боевых действий полнокровную дивизию. Где им вздумается.
Куропаткин тем не менее в силу свойственной ему основательности пустился очередной раз в объяснения своей позиции.
– Как минимум полгода я буду избегать больших сражений и вести арьергардные бои. Цель их – лишь задать определенный темп продвижению японцев вперед. Но никак не воспрепятствовать этому продвижению. Более того, любую упорную оборону до накопления достаточных резервов я считаю безответственной и преступной.
– А флот? А его база Порт-Артур? – задали свои обычные вопросы адмиралы. – Где нам базироваться?
– Оборону Квантунского укрепленного района и крепости Порт-Артура я считаю необходимым вести до последней возможности, – заявил Куропаткин.
– Достаточно ли там сил? – осведомился царь.
– Гарнизон Порт-Артура весьма силен, – отвечал военный министр. – Усиливать его за счет разворачивающейся в Маньчжурии полевой армии я не считаю целесообразным.
– Отчего ж? – поинтересовался Фелькерзам.
– Это сделает Порт-Артур центром приложения усилий японской армии. Мы будем лишены возможности создавать противнику угрозу из Маньчжурии. Ваш флот будет уничтожен очень быстро с суши.
При последних словах военного министра все адмиралы, не сговариваясь, грозно на него зыркнули.
– Наш флот, – мягко поправил царь.
– Разумеется, Ваше Величество, – одернул мундир Куропаткин.
– Порт-Артур и так станет центром приложения усилий японцев на суше. База флота будет им как кость в горле, – проговорил Скрыдлов.
– Это при условии, если флот позволит себя там запереть, – вежливо парировал военный министр.
– Надо признать, что сейчас мы на море слабее японцев, – констатировал Фелькерзам.
Рожественский с Макаровым молчали.
– Впрочем, мы можем действовать на их коммуникациях из Артура и Владивостока, – признал Скрыдлов.
– Что замедлит темп их продвижения по Маньчжурии, даст нам возможность беспокоить их с севера на артурском направлении, тем самым ослабляя давление на крепость с суши, – подхватил Куропаткин. – Накопив достаточно сил, мы перейдем в контрнаступление и деблокируем базу флота.
– К тому времени на театр боевых действий подойдет наша балтийская эскадра, в состав которой войдут новейшие броненосцы, – уверенно развивал уже не раз обсуждавшуюся идею Фелькерзам. – Она соединится с порт-артурской, что окончательно обеспечит нам господство на море.
– Все так, все так, – задумчиво покивал царь уже не раз звучавшим в его присутствии планам.
– Конечно, это потребует времени, – словно угадав ход мыслей императора, продолжил разговор военный министр. – Громких побед поначалу не ждите. На первом этапе, даже если мне представится возможность нанести сильные потери японцам, даже выиграть несколько сражений, но при этом потерять значительную часть нашей армии, я от такого откажусь сознательно. Будет команда на отход. Однозначно.
– Так-так, – опять задумчиво покивал царь.
Николай прошелся по кабинету, резко развернулся на каблуках. Оглядел всех присутствующих:
– Большое спасибо, Алексей Николаевич, – кивнул Куропаткину. Посмотрел на адмиралов. – Спасибо, господа. А теперь я прошу вас выслушать Степана Осиповича. Считайте все сказанное им непосредственным руководством к действию.
Поднялся адмирал Макаров. Положил на стол папку, не открывая ее. Заговорил тоном, не терпящим возражений.
Выходило следующее. В ближайшее время на Тихий океан срочно отправляется 1-я Дальневосточная эскадра. В ее состав входят все суда Балтийского флота, готовые отправиться в дальний поход незамедлительно. Командующим назначается контр-адмирал Фелькерзам. Выход – не позднее третьей недели августа 1903 года. Все соответствующие распоряжения будут даны морскому министру Авелану и командирам портов снабжения в Кронштадте и Либаве. Расчетное время прибытия 1-й Дальневосточной эскадры в Порт-Артур – конец ноября – начало декабря 1903 года. К этому времени в Артур должны прийти все корабли, строящиеся для Тихоокеанского флота. В первую очередь речь идет о броненосце «Цесаревич», достраивавшемся в Тулоне.
Адмирал Макаров немедленно отправляется по железной дороге в Порт-Артур. Там он вступает в командование Тихоокеанским флотом, усиленным 1-й Дальневосточной эскадрой.
Из числа кораблей Тихоокеанского флота выделяется сильный отряд крейсеров. Они будут базироваться на Владивосток. Боевая задача – действия на коммуникациях японских войск. Командующий отрядом – адмирал Скрыдлов. Выезжает во Владивосток по железной дороге также незамедлительно.
После выхода 1-й Дальневосточной эскадры все заводские и портовые мощности срочно переориентируются на подготовку к выходу 2-й Дальневосточной эскадры. В ее состав должны войти новейшие броненосцы типа «Бородино». Командующий 2-й Дальневосточной эскадрой – контр-адмирал Рожественский. По мере готовности всех кораблей проекта Рожественский отправляется с ними на Дальний Восток. Вне зависимости, разразится к тому времени война с Японией или нет.
План действия сухопутных войск остается без изменений. Особое внимание уделяется удержанию Квантунского укрепленного района и базы Тихоокеанского флота – Порт-Артура. В качестве дополнения можно начинать переброску воинских контингентов в Маньчжурию прямо сейчас. Все наши военные и морские приготовления к войне с этого момента будут происходить совершенно открыто.
– О политических последствиях наших приготовлений не беспокойтесь, – вмешался император. – Всю ответственность я беру на себя.
И, обведя собравшихся пристальным взглядом, Николай твердо заявил:
– Будет война, господа. И очень скоро.
Поблагодарив Макарова, царь предоставил слово Рожественскому. Предварил он выступление начальника главного морского штаба так:
– Прежде чем вы услышите некоторые детали от Зиновия Петровича, хочу напомнить вам о недопустимости обсуждать их ни с кем, кроме как с присутствующими в этой комнате. Запомните, господа, ни с кем!
Царь вышел на середину кабинета. Все вытянулись и замерли в абсолютном молчании. После чего Зиновий Петрович Рожественский открыл папку с картами далеких морей и океанов…

8

Вырин приехал на Гороховую в шесть вечера, как и условились. Извозчика отпускать не стал. Бодро взбежал по ступенькам парадной лестницы на третий этаж. Остановился перед дубовой дверью. Позвонил в электрический звонок.
Дедушкин принял у гостя плащ, повесил его на вешалку в просторной прихожей и утопал в дальнюю комнату. Вырин вошел в гостиную. Поглядел на вышедшего к нему Сергея Платоновича Ключевского, усмехнулся:
– Хорош, ничего не скажешь.
Сергей Платонович сегодня сбрил бороду, отпущенную за время путешествия в дальних странах. Оставил только усы на английский манер. В светло-серых глазах блеснула усмешка собственному отражению в зеркале. Свежевыбритые щеки и подбородок Ключевского были заметно бледнее всего остального загорелого лица. Сразу стало видно, что Сергею Платоновичу навряд ли больше тридцати лет. Час назад Ключевский облачился во флотский сюртук с эполетами лейтенанта. Да так и остался бродить в нем по квартире. Привыкать после долгого перерыва к наутюженной форме. К приезду Афанасия Николаевича привык вполне.
– Едем, – коротко произнес Вырин. И, выразительно подняв глаза к потолку, весомо добавил: – Ждут. Сегодня.
По настоянию Вырина Сергей Платонович, как и его спутник, накинул поверх мундира цивильный плащ. Фуражек не взяли вовсе. Получалось ни то ни се, но Вырин убедил, что так оно и нужно. Показаться им придется только во внутренних покоях. А светиться в форме Ключевскому пока незачем. К Государю Сергей Платонович ехал впервые…
В Гатчину прибыли вечерним поездом. До назначенного часа еще оставалась уйма времени. Вырин специально взял с большим запасом. Пошли бродить почти безлюдными улочками тихого спокойного города. В закатных лучах солнца между домами купались полоски света. Вдвоем не спеша спускались вниз по Соборной улице.
– Круг посвященных ограничен чрезвычайно, – негромко говорил Вырин. – Это буквально несколько человек. В их числе и мы, Сережа.
Ключевский слушал внимательно, но на собеседника не смотрел.
– В ближайшее время почти все окажутся очень далеко от столицы. Кроме меня и… – Вырин улыбнулся уголком рта. – Вот и хотят побеседовать с каждым. Лично. Не думаю, что это займет много времени. Что требуется от тебя, мы уже обсуждали. Ты свою задачу знаешь.
– Да, Афанасий Николаевич, – кивнул Ключевский.
Дошли до проспекта Павла I. Но свернули не налево, в сторону парка и дворца, а направо. Не торопясь зашагали в направлении Красных казарм.
– Я вот все думаю, Афанасий Николаевич, – заговорил Ключевский. – Как мое возвращение вовремя пришлось. Просто удивительно.
– Да, Сережа. Попал ты, прямо скажем, с корабля на бал.
– А мы ведь когда этот вариант считали, думали не понадобится он никогда. Это ведь рискованный вариант. – Сергей Платонович пристально поглядел на собеседника.
– Да и я тебе честно скажу, Сережа. Не ожидал, что эту затею выберут. Во всех… – Вырин сделал слабый винтообразный взмах рукой. – Во всех инстанциях.
– Это окончательно?
– Да, – твердо заявил Вырин. – Обратно не отыграют. Сто процентов.
– Значит, играем, – вздохнул Ключевский.
Помолчали.
– Но Афанасий Николаевич, с военной точки зрения имеются варианты более надежные.
Вырин долго не отвечал. Молча шел рядом. Наконец заговорил:
– Видишь ли, Сережа, тут надо учитывать вариант не только военный. Тебя долго не было. У нас уже вовсю в государственных людей бомбами швыряются. Мы, конечно, у Зиновия Петровича при отделе картографии числимся… – Вырин опять усмехнулся уголком рта. – Только по ряду сведений, к которым у меня служебный доступ имеется, бомбами швыряться в ближайшее время не перестанут. А как раз наоборот.
– При чем тут японцы и война на Дальнем Востоке?
– На первый взгляд ни при чем. Но сдается мне, Сережа, на карту поставлено много больше, чем военный конфликт на окраине империи.
По Ключевскому было не понять, любуется ли он закатом или обдумывает услышанное. Возможно, и то и другое вместе. Дошли до северных ворот. За ними открывался тракт на Павловск.
– Россия четверть века живет без войн, – продолжал Вырин. – Представляешь, какой созидательный потенциал мы накопили. Перед нами в наступившем столетии открываются блестящие перспективы. Я читал в одном иностранном журнале, что если мы проживем без потрясений еще столько же, то население нашей страны удвоится. А экономика наша настолько разовьется, что будет ставить в зависимость от себя экономику ведущих европейских держав.
– Действительно, блестящие перспективы, – просто отозвался Ключевский.
– Однако неудачная война нам очень сильно повредит.
– Отчего ж неудачная? – удивился Ключевский. – Легкой прогулки, конечно, не будет. Но Японию мы одолеем непременно. Только дайте срок.
– Вот срок-то нас, похоже, и подпирает, – тихо произнес Вырин.
Собеседники внимательно посмотрели друг на друга. Развернулись в обратную сторону. Снова пошли мимо Красных казарм. Теперь уже в сторону парка и дворца.
– Ты себе особо голову не забивай. Наше дело военное. Все не так просто и гладко, как кажется на первый взгляд, – говорил Вырин. – Запомни главное – нам надо обязательно выиграть войну. И чем быстрее, тем лучше…
Общение с Государем оставило у Сергея Платоновича очень приятное впечатление. Было далеко за полночь, когда Николай принял их с Выриным. На столе у императора лежали хорошо знакомые Ключевскому карты далеких морей. Обсуждали детали предстоящих морских операций. А потом пили чай. Как-то совсем запросто, по-домашнему. Офицеров оставили ночевать во дворце. Рано утром они уже ехали обратно в Петербург. В то утро Сергей Платонович как-то по-особому ощущал в себе желание защищать империю и все, что ему было дорого.

9

У управляющего морским министерством адмирала Федорова Карловича Авелана неожиданно в конце июля 1903 года резко прибавилось забот. Раза в два. Да что там в два! Раза в четыре, а то и в пять. Всю первую половину года Федор Карлович тщательно готовил отряд кораблей для усиления нашего флота на Тихом океане. К лету все отпущенные от казны на это благое дело средства были практически освоены. Надо признать, освоены педантично и добросовестно. Уж за это Федор Карлович мог ручаться со всей своей немецкой аккуратностью. В итоге к далекому плаванию был подготовлен отряд кораблей под командованием контр-адмирала Вирениуса. Флагман – высокобортный трехтрубный красавец – броненосец «Ослябя», вполне еще недавней постройки, полностью прошедший плановые профилактические работы. Крейсер 1-го ранга «Аврора», пожалуй, что бы там ни говорили, лучший среди своих сестер-богинь, «Паллады» и «Дианы», уже находившихся на Дальнем Востоке. Крейсера-ветераны «Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах». Пусть им без малого по двадцать лет каждому. Пусть ход дать могут всего узлов четырнадцать-пятнадцать. Зато полностью прошли артиллерийское перевооружение. Нынче на Дальнем Востоке любая военно-морская единица в счет будет. К этому стоит добавить девять новейших миноносцев, отстроенных в кратчайшие сроки на отечественных верфях. Определенно, Федор Карлович заслуженно чувствовал удовлетворение от проделанной работы. Не гордость, он человек скромный и состоит на службе. Но глубокое удовлетворение.
Правда, из Порт-Артура пришли ремонтироваться на Балтику два эскадренных броненосца: «Сисой Великий» и «Наварин». Еще раньше покинул Дальний Восток по тем же соображениям броненосец «Николай I». Это, конечно, ослабило наш Тихоокеанский флот. Но ведь как же без ремонта? Без ремонта никак нельзя. А на окраине империи необходимых производственных мощностей не имеется…
И тут, когда Вирениус уже готов был отправиться в плавание, а Федор Карлович продолжить свои усердные труды на благо отечества, поступило распоряжение все остановить и переиграть. Распоряжение исходило лично от императора. От его имени в кабинет Авелана явились адмиралы Макаров, Рожественский и Фелькерзам. Федор Карлович господ этих, безусловно, уважал, а с Дмитрием Густавовичем Фелькерзамом был даже дружен. Но та энергия, которую развили в считаные дни Макаров с Рожественским, совершенно не вязалась со стилем работы Федора Карловича. Да и потом, было совершенно очевидно, что качественно выполнить весь заявленный адмиралами объем работ в установленные сроки вряд ли представляется возможным. Похоже, однако, что эти здравые аргументы Степана Осиповича интересовали мало. Он засел в своем кабинете в Морском министерстве, весь обложился схемами, таблицами, справочниками, ежечасно вызывал начальников всех служб флота, которые после разговора с Макаровым отправлялись выполнять данные адмиралом распоряжения чуть ли не бегом. А Зиновий Петрович и сам нередко носился по коридорам министерства. Его зычный и весьма раздраженный голос был слышен то тут, то там. Фелькерзам никуда не бегал. Успокаивал Федора Карловича, которому начинало казаться, что он вдруг перестал быть у себя в ведомстве хозяином:
– Это дело нужное, полезное. Вы не беспокойтесь.
А потом отбыл к Вирениусу на «Ослябю».
Реализация «нужного и полезного дела» заключалась в следующих мероприятиях. Отряд Вирениуса в составе броненосца «Ослябя», крейсеров «Аврора», «Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах» переводился в Кронштадт. Им предоставлялся месяц для совершенствования боевой подготовки личного состава, проведения эволюций и стрельб. В течение этого месяца в Петербурге на Балтийском заводе усиленными темпами ремонтировались броненосцы «Сисой Великий» и «Наварин». В Либаву направлялись броненосец «Николай I», броненосцы береговой обороны «Генерал-адмирал Апраксин», «Адмирал Ушаков» и «Адмирал Сенявин», а также броненосный крейсер «Адмирал Нахимов». Новые миноносцы производили пробы машин в Финском заливе. Суда в Либаве готовились к походу – проверяли и ремонтировали агрегаты и механизмы, запасались боевыми и жизненными припасами, доукомплектовывались личным составом. В Петербурге форсировали также работы по достройке крейсера 1-го ранга «Олег». Питали надежды управиться с этой задачей в месяц, несмотря на то что все производственные мощности оказались до крайности перегруженными. В Ревеле собирались к дальнему походу также спешно переоборудованные из океанских пароходов во вспомогательные суда новоиспеченные крейсера «Днепр», «Рион», «Кубань» и «Терек». Помимо этого, все русские военные порты и базы в течение августа 1903 года оказались заполнены множеством транспортных судов с океанскими мореходными качествами. На транспорты грузили снаряды, провизию, запасные части узлов и механизмов для новых кораблей. В первых числах августа было официально объявлено о формировании 1-й Дальневосточной эскадры. Она демонстративно собиралась выступить на Дальний Восток для усиления русского Тихоокеанского флота. Командующим эскадрой был назначен контр-адмирал Фелькерзам. Вскоре в Либаве на крейсере «Адмирал Нахимов» поднял свой флаг младший флагман контр-адмирал Вирениус. Выход эскадры в поход предполагался до наступления осени 1903 года.
Организационно эскадра оформлялась в два броненосных и два крейсерских отряда. В первый броненосный отряд, составивший главные силы, вошли эскадренные броненосцы «Ослябя» (под флагом контр-адмирала Фелькерзама), «Сисой Великий», «Наварин» и «Николай I». Во второй броненосный отряд вошли три броненосца береговой обороны – «Апраксин», «Ушаков» и «Сенявин».
Первый крейсерский отряд возглавлял крейсер с гвардейским экипажем «Адмирал Нахимов» (под флагом контр-адмирала Вирениуса). В отряд входили также крейсера «Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах». Второй крейсерский отряд составляли «Аврора», четыре вспомогательных крейсера и, как надеялись оптимисты, успевающий вступить в строй «Олег». К эскадре присоединялись также девять новых миноносцев, транспорты и госпитальное судно «Кострома». При крайнем напряжении всех сил, средств и производственных мощностей это оказался максимум кораблей, который была в состоянии снарядить и отправить Россия на Дальний Восток к концу лета 1903 года.
В середине августа со своими штабами на Дальний Восток выехали адмиралы Макаров и Скрыдлов. Первый – в Порт-Артур, второй – во Владивосток. Следом за адмиралами транзитом через Россию и Сибирь вышли два литерных эшелона, под завязку забитые грузами со складов морского ведомства. Содержимое эшелонов комплектовалось под личным надзором Макарова и Скрыдлова. Двери были опломбированы, на площадках дежурили матросы с винтовками. В каждом эшелоне – вагоны для офицеров и караульной команды.
Непосредственно перед началом мероприятий по подготовке к отправке на Тихий океан 1-й Дальневосточной эскадры в русском МИДе была получена японская дипломатическая нота. В ноте настойчиво предлагалось пересмотреть русско-японские соглашения по Дальневосточному региону, а также договоры с Китаем и Кореей. Японское правительство представило проект соответствующих изменений. Между строк недвусмысленно читалось стремление Японии к полному господству в Корее и к вытеснению России не только из «Страны утренней свежести», но и из Маньчжурии вовсе. Неожиданно в последних числах июля 1903 года суть японских предложений была опубликована в официальной русской прессе. Там же им публично была дана чрезвычайно негативная официальная оценка. Как только стало широко известно о задержке отряда Вирениуса и подготовке к выходу на Дальний Восток целой русской эскадры, в зарубежной прессе прокатилась волна статей о том, что Петербург открыто взял курс на войну с Японией, «бряцает оружием» и «играет мускулами». Реакция России в виде подготовки военных кораблей на Балтике для отправки в Тихий океан последовала настолько мгновенно, а темпы этой подготовки были столь велики, что поначалу опешили все, даже японцы. Потом разглядели, что большинством из балтийских кораблей их уже пугали лет десять назад. Дипломаты очень быстро поняли, что им отведена роль статистов, лишь заполняющих время до наступления часа икс. Международная пресса моментально сделала основной темой стремительное обострение отношений между Россией и Японией. Ожидаемым часом икс, по всеобщему мнению, неизбежно должно было стать начало войны. Очень быстро сориентировавшиеся в обстановке японцы, всегда с ходу учившиеся всему у западной цивилизации, принялись изображать из себя отвергнутых миротворцев. Что не помешало им благополучно приобрести у Аргентины два новейших броненосных крейсера. Под именами «Ниссин» и «Кассуга» их спешно готовились гнать в Японию. Токио и Петербург еще некоторое время обменивались нотами, впрочем, уже достаточно вялыми. Их содержание сводилось к перекидыванию друг другу ничего не значащих по сути формулировок вроде «одна сторона готова обсудить, в случае если…» и, конечно же, это «если» является «принципиальным условием, при соблюдении которого только и может состояться…» Бессодержательность этих нот регулярно освещалось прессой. Отчего практически всем становилось ясно, что на далекий восточный регион надвигается большая война.

10

– Они собрались! – таким тоном, будто речь шла о готовящемся полете на Луну при помощи воздушного шара, произнес Семен Семенович Цибулевич-Панченко. Недовольно отшвырнул газету на свободный край стола. Подцепил вилкой приличный кусок перламутрового балыка. Долго двигал челюстями, глядя куда-то в сторону. Прожевал. Повернулся к собеседнику:
– Вы хоть представляете, ротмистр, из какого старого барахла состоит эта эскадра?
Хлебников отложил в сторону августовский номер «Русского инвалида». Аккуратно отправил в рот овальчик розовой ветчины с белыми слоями жира. Причмокнув, произнес:
– Пишут, четыре эскадренных броненосца. Я так разумею, это большие корабли. Э-э… с пушками.
– Это барахло! – повторил Цибулевич-Панченко. И пустился в подробные объяснения:
– Я в силу своей профессии вхож в кое-какие круги. И уж поверьте, знаю больше, чем плац-парадная сторона дела. Вот давайте разберемся…
Зал ресторана «Палкин» был по обыкновению в этот час полупустынен. По уже установившейся традиции Цибулевич-Панченко и Хлебников обедали вместе. Им удавалось пересекаться по нескольку раз на неделе. Оба имели дела в центре. Оба оказались интересными собеседниками. Со второй встречи уговорились приходить обедать в «Палкин» к определенному часу. И, как правило, заставали там друг друга. Семен Семенович уже не помнил, кто из них это предложил, но получилось обоюдоинтересно. С обострением русско-японских отношений и подготовкой дальневосточной эскадры оба собеседника стали прихватывать с собой русские и зарубежные газеты. Незаметно обеды стали регулярно сопровождаться прочтением прессы. Образовался этакий клуб обсуждения назревающего конфликта между Россией и Японией.
На текущий день свежими новостями был перенос выхода 1-й Дальневосточной эскадры на Тихий океан с планировавшегося 23 августа на 1 сентября 1903 года. Последняя дата называлась окончательной.
– Так вот, что собой представляют корабли, уходящие на Дальний Восток? – рассуждал журналист. – Начнем с «Осляби». Не спорю, хороший броненосец, относительно новый, скоростной. Однако заметьте – орудия главного калибра десять дюймов против двенадцати у японцев. Это немаловажно. «Фудзи» и «Ясима» перекрывают «Ослябю» по силе залпа, хоть и равны ему по водоизмещению. Так же как и перекрывают находящиеся в Порт-Артуре «Победу» и «Пересвет» – близнецов-братьев «Осляби». А против новейших японских броненосцев типа «Микасы» им вообще придется крайне туго. Поверьте, с японскими главными силами могут сражаться на равных только наши броненосцы проекта «Бородино». А из них к концу года на Тихий океан успевает один только «Цесаревич».
Хлебников слушал внимательно.
– Далее, – продолжал Цибулевич-Панченко. – «Сисой», «Наварин», «Николай I». Старые. Тихоходные. Водоизмещением на треть меньше «Микасы». Каждый намотал десятки тысяч морских миль. Отремонтировали их весьма посредственно. Кроме того, – Семен Семенович доверительно наклонился через стол к Хлебникову, – на двух последних артиллерия главного калибра стреляет дымным порохом. Не успели заменить. И представьте – всего на сорок пять кабельтовых. Раза в полтора дальность стрельбы меньше, чем у японских двенадцатидюймовок. Каково! – Журналист бросил салфетку и торжественно откинулся на спинку стула.
– Шума и грохота будет много, а толку мало. Плюс ползут как черепахи, – проговорил Хлебников и поднял глаза к потолку, будто что-то прикидывая в уме.
– Ну а крейсера, это вообще курам на смех, – продолжал шокировать собеседника Семен Семенович. – На «Нахимове» разве что только экипаж бравый. Как же, гвардия! А сам крейсер – груда старого ржавого железа. «Мономах» с «Донским» – та же история. Правда, артиллерию на них обновили.
– Ну а эти, как их… – Хлебников защелкал пальцами. – Броненосцы береговой обороны?
– Эти речные трамвайчики? – закатил глаза Цибулевич-Панченко. – С высотой надводного борта в три метра? Я очень удивлюсь, если они вообще дойдут до Дальнего Востока. Наверняка потонут по дороге. Тащить их через три океана – просто жест отчаяния.
Хлебников молчал, в задумчивости потирая ус.
– Вот вам, ротмистр, и эскадра. Инвалидная команда! С одним поводырем.
Пропустили по рюмке хереса. Закусили бужениной.
– Есть еще «Аврора» и новые миноносцы. Но миноносцы постоянно ломаются, скажу я вам, – вновь заговорил после паузы Цибулевич-Панченко. – Ничего не попишешь – отечественная сборка! Да-с. Низкое качество российской продукции – это просто бич какой-то!
– Дотащат. Возьмут на буксир, – предположил Хлебников.
– Скорее всего, так и сделают, – закивал Семен Семенович. – Крейсер же «Аврора» тоже, сообщу я вам, ни рыба ни мясо. Бронирование слабое, ход в двадцать узлов для современного крейсера уже маловато. Орудия установлены совершенно по-идиотски. Не в башнях, а так, за щитками. В серьезном бою три комплекта орудийной прислуги изведут-покромсают. И окажется мало. Этим, кстати, многие наши крейсера страдают. «Олег» – другое дело. Но он не успеет.
– Не успеет? – переспросил Хлебников.
Вместо ответа Семен Семенович извлек из кипы на столе очередную газету. Нашел нужную страницу. Вскрыл, протянул ротмистру.
– «Подарок магната», – прочитал заголовок Хлебников. Быстро пробежал глазами содержание. – Ого! Господин Шишкин на личные средства выкупил в Германии пароход, переделал его во вспомогательный крейсер и передал эскадре Фелькерзама! Я всегда был убежден, что Матвей Игнатьич – настоящий патриот.
– Да, – махнул рукой Цибулевич-Панченко. – Выкупил здоровенную дуру. Бывшая немецкая «Мария-Терезия». Десять тысяч тонн водоизмещением. Переименовали в крейсер «Урал». Такая же туфта, как «Днепр», «Кубань»… и что там еще?
– «Рион» и «Терек», – быстро подсказал Хлебников.
– Вот-вот. Пойдут ко дну от одного попадания снаряда главного калибра. Правда, запас хода океанский.
– Я считаю, Матвей Игнатьич совершил в высшей степени уважительный поступок, – серьезно заявил Хлебников.
– Да, совершил, совершил, – отозвался Цибулевич-Панченко. – Но я сейчас не про эти пароходы. Кстати, статью я написал.
Ротмистр склонился в легком полупоклоне.
– Полноте, работа такая. Так вот, я с Шишкиным встречался. Он мне доверительно сообщил, что еще денег на срочную достройку «Олега» отвалил. Но к сентябрю все равно закончить не успеют. Возможно, «Олег» нагонит эскадру в пути…
Семен Семенович опять откинулся на спинку стула. Внимательно поглядел на Хлебникова. Серьезно заявил:
– Это все, ротмистр, как вы понимаете, разговоры сугубо приватные. Я вам сообщаю, так сказать, как один глубочайший русский патриот другому русскому патриоту…
– Семен Семенович… – Хлебников обозначил попытку подняться со своего стула.
– Ну что вы, голубчик, я не сомневаюсь, – жестом остановил ротмистра Цибулевич-Панченко. Завертел головой в поисках обслуги. – Однако же пора переходить к десерту…

11

Петя Веточкин шагал по 1-й линии Васильевского острова в сторону Невы. Под мышкой у него была увесистая стопка книг. Скоро начнется осень. А вместе с ней возобновятся занятия в Университете. Усидчивый Веточкин кое-что решил начать освежать в памяти прямо сейчас.
Погруженный в свои заботы, не глядя по сторонам, Петя дошел до Румянцевского садика. Из проезда рядом выкатилась ватага матросов. На всю округу раздался громкий голос:
– Нет, братцы, вы прочтите: «Собакам и нижним чинам вход в сад воспрещен». Это как же вам нравится, а, братцы?
– Да ладно, Егор, – послышался другой голос, поспокойнее, – ну не пущают и ладно. Сдались они нам.
– Ну и давайте штоф прямо здесь бабахнем, – советовал третий голос. – Всего делов-то. Один залп главным калибром…
– Нет, – упорствовал первый с пьяной настойчивостью. – Меня прямо в душу обидели. Собакам и нижним чинам… Нижний чин – собака? Я, выходит, собака, пес подзаборный?
Развернувшись и отмахиваясь от своих товарищей, возмутившийся матрос заехал локтем по плечу проходившему как раз у него за спиной Веточкину. Петя отлетел в сторону, но на ногах устоял. Книги посыпались на бульвар.
– Я, значит, собака, – повторил матрос. Приблизился к остолбеневшему от неожиданности Веточкину вплотную, дыша в лицо крепчайшим перегаром. Несколько секунд буравил его мутным взглядом. Пробормотал «Я собака» и вдруг рявкнул Пете прямо в уши:
– Гав!
Их окружили остальные матросы. У всех на ленточках бескозырок было выведено золотыми буквами «Наварин». Веточкин присел, начал собирать рассыпавшиеся книги. Матрос, пошатываясь, согнулся пополам и, норовя заглянуть Веточкину в лицо, принялся выступать дальше:
– А ты умный, да? Значит, книги читаешь и умный. Такой вот весь…
– Егор, отстань от человека, – послышались голоса.
– А где очки? – вдруг заявил Егор, хватая Веточкина за плечо. – Эй, где очки? Все умные в очках должны быть!
Веточкин собрал книги, выпрямился. Он определенно не знал, что делать. Ситуацию разрешили остальные матросы. Они оттащили буяна, взяли под руки, увлекая с собой. Но он, озираясь на Веточкина, продолжал бессвязно выкрикивать:
– В сад нельзя, а на войну можно! Ты умный, у тебя книжки… Ты прочитал и я прочитал! Мне нельзя, а на войну можно…
И вдруг, вырвавшись от товарищей, бегом вернулся к Пете. Веточкин машинально прижал книги к груди. Матрос бухнулся перед ним на колени. Заговорил быстро:
– Ты прости! Мы уходим. Совсем скоро. Поставь свечку, зайди в храм Божий. Поставь. За раба Божьего Егора. Шолов моя фамилия. Сделай милость, что тебе стоит.
Через несколько секунд товарищи опять волокли матроса от Веточкина прочь. А тот все оглядывался на Петю, повторяя:
– Поставь. Егор Шолов! Слышь, запомни! Чего тебе стоит…
Веточкин постоял еще некоторое время. Потер переносицу. Как-будто на ней должны были быть очки. Таковых там не наблюдалось по причине абсолютного зрения. Петя поправил под мышкой стопку книг и зашагал дальше к набережной.

12

1 сентября 1903 года из Кронштадта уходили на Дальний Восток русские корабли: броненосцы «Ослябя», «Сисой Великий» и «Наварин», крейсера «Аврора», «Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах», а также миноносцы. Чуть позже в Балтийском море к ним должны будут присоединиться суда, вышедшие из Либавы и Ревеля. В сопровождении многочисленных транспортов 1-я Дальневосточная эскадра начинала свой далекий путь.
Ключевский появился в Кронштадте, когда уже отгремели банкеты в честь выступающих в поход кораблей. На площади перед причалом народу было много. Сергей Платонович пробирался в сторону стоявшего у стенки флагманского «Осляби». Уже исчез в толпе с двумя объемистыми баулами здоровенный Дедушкин. Ключевский отослал его от себя вперед. Сам двигался налегке. Прийти провожать его было некому. Да и к чему это? Поэтому раздавшийся прямо за спиной удивленный голос заставил остановиться и резко обернуться:
– Сергей Платонович, вы ли это?
Позади Ключевского возник штабс-ротмистр Хлебников.
– Вы позволите, столько народу. – Хлебников любезно взял Сергея Платоновича за локоток. Заговорил, наклоняясь к самому уху: – Мыслимое ли дело, вы – лейтенант императорского флота! Вот уж не ожидал. Каким образом? Ведь еще совсем недавно вы занимались научными исследованиями, даже диссертацию собирались писать, если мне память не изменяет.
Оправившийся от неожиданности Сергей Платонович отвечал спокойно, но твердо:
– Диссертация подождет. Для Родины могут наступить суровые времена. Счел своим долгом вернуться на службу, которую, думалось, оставил насовсем. Но пока придется научную карьеру ненадолго отложить.
– Да, да, как я вас понимаю! – горячо воскликнул Хлебников. – Как патриот патриота…
– Будет война, – прямо глядя на ротмистра, заявил Сергей Платонович. – Я обязан быть в строю. На броненосцах был некомплект, меня восстановили и зачислили чрезвычайно быстро.
– Искренне преклоняюсь и уважаю вас и вам подобных, – заявил Хлебников, продолжая удерживать Ключевского за локоть и следуя рядом с ним.
Пока они с ротмистром шли, в голове у Сергея Платоновича крутились отчего-то совсем неблагозвучные мысли.
«Вот некстати ж я его встретил, – думалось Ключевскому. – За пять минут всего до посадки на «Ослябю». Хоть Хлебников по путешествии на «Валахии» и оставил о себе весьма приятное впечатление, в душе Сергея Платоновича закопошился червячок смутного беспокойства. Подумалось, а видел ли он Дедушкина? На всякий случай захотелось, чтобы не видел. Но этого определить уже было нельзя. Эх, надо было садиться ночью, да все дела…
– А я вот, знаете, пришел проводить, – продолжал вещать Хлебников. – Душой болею за наши дела на Дальнем Востоке. Да что там душой! И телом, Сергей Платонович, телом тоже! До сих пор от ранения поправляюсь. Ну я вам рассказывал… Но будьте покойны! Как только начнется, – ротмистр заговорщицки подмигнул Ключевскому, – уж я там тоже непременно буду. Позволит здоровье или нет – без разницы. Это я вам как патриот патриоту…
– Мне пора, – коротко произнес Сергей Платонович на краю площади.
– Удачи вам, удачи! – затряс его руку Хлебников. – Во всех ваших делах и начинаниях…
Над Кронштадтом заморосил мелкий, еще по-летнему теплый дождик. Народ разошелся. Корабли строились в кильватерную колонну, вытягиваясь с рейда.
– Дождь перед дорогой, это хорошо, – произнес адмирал Фелькерзам, стоя на мостике «Осляби». Стоявшие рядом офицеры закивали, улыбаясь. Командир броненосца капитан 1-го ранга Бэр сквозь легкую усмешку выдохнул облако дыма от неизменной папиросы. Сергей Платонович глядел на уменьшающийся в размерах и остающийся уже где-то сбоку Кронштадт. Лейтенант Ключевский был зачислен в штаб флагмана 1-й Дальневосточной эскадры.

13

Адмирал Хейхатиро Того не любил дождь. Мелкий, противный, моросящий, он наводил на него тоскливые чувства. Приходилось тратить значительные внутренние усилия, чтобы убедить себя в естественности и органичности любых природных проявлений. Только тогда возвращалось душевное спокойствие. А значит, и ясность мысли. Но на это уходило время. Получалось, моросящий дождь оказывался контрпродуктивен. Даже с точки зрения чистого разума. Уж лучше быстрый ливень. Впрочем, любые обстоятельства ниспосланы нам для сопроживания. В них. С ними. Над ними…
Того улыбнулся в темноту. В руки удалось себя взять как всегда быстро. Словно испытывая собственный внутренний настрой, адмирал постоял еще некоторое время у борта на корме, держась за леерное ограждение. Видимость была практически нулевая. По-прежнему моросило. Зато море было спокойным. «Хатсусе» – один из новейших японских броненосцев, – казалось, застыл в невесомости. Будто бы вне времени и пространства. Но так лишь казалось.
Было начало октября 1903 года. Крупный отряд японских кораблей пару дней назад вышел из военно-морской базы Сасебо в Желтое море. После плавания по Печилийскому заливу корабли расположились вблизи группы островов Эллиот. Эти места были удобны для якорной стоянки. До русского Порт-Артура отсюда было порядка семидесяти морских миль.
Того прошел в адмиральские помещения броненосца. Они выглядели нежилыми. Впрочем, это нисколько не беспокоило Хейхатиро. Крайне скромно было обставлено и его жилище на «Микасе». У этого броненосца, который адмирал выбрал в качестве флагмана Объединенного японского флота, во время недавних боевых стрельб разорвало ствол одного из орудий в кормовой башне главного калибра. Досадно. Пришлось срочно увести броненосец на ремонт. Впрочем, слава богам, это произошло на учениях, а не в бою.
Однако флот должен непрерывно совершенствоваться в своей подготовке. Того без колебаний перенес свой флаг на «Хатсусе», еще не до конца испытавший все свои узлы и механизмы. К тому же чем больше технических дефектов на новых кораблях выявится сейчас, тем лучше. В военное время адмиралу понадобятся в исправности все его боевые единицы.
Последние несколько месяцев японский флот выходил в море очень часто. Регулярно следовали упражнения в артиллерийской и минной стрельбе. Отрабатывалось взаимодействие между кораблями всех классов, по-разному группировали боевые отряды. Находясь подолгу в море, судовые команды приобретали практику, столь необходимую для ведения боевых действий.
Но этот выход адмирал Того подсознательно считал особенным. Так считать он не хотел. Убеждал себя, что все развивается обычным порядком. Даже русские уже привыкли, что флот Того постоянно маячит в Японском и Желтом морях, совершая всевозможные эволюции. Неоднократно русские крейсера проходили достаточно близко от японцев. Впрочем, направлялись они явно по своим делам и специально наблюдения за кораблями Того не вели. Несколько раз сигнальщики сообщали, что на горизонте видны многочисленные дымы. А однажды в ясный сентябрьский день с японских крейсеров охранения сообщили, что видят в море основные силы Тихоокеанского флота русских. Чем они занимались, долго гадать не приходилось. Тем же, чем и японцы, вели усиленную боевую подготовку, одновременно со своим вероятным противником «обживая» потенциальный театр боевых действий. При последнем визите к островам Эллиот там были обнаружены два русских миноносца. Демонстративно отсалютовав японской армаде, они отбыли в сторону Порт-Артура.
Так вот, в этот выход, стоя сейчас на борту «Хатсусе», адмирал Того ждал прохождения вполне определенных русских судов. Он даже разослал по Печилийскому заливу два десятка своих крейсеров, приказав им курсировать на возможных маршрутах движения русских и вести усиленное наблюдение. На «Хатсусе» постоянно работал аппарат беспроволочного телеграфа, принимая одно сообщение за другим. Два дня назад адмиралом Того были получены агентурные сведения, что в первых числах октября Желтым морем пройдут русские суда: броненосец «Цесаревич» и броненосный крейсер «Баян». Построенные во Франции, эти корабли спешно перебрасывались на Тихий океан. О намерениях русских Того, разумеется, знал. Но по прежним разведданным прибытие «Цесаревича» и «Баяна» в Порт-Артур ожидалось не ранее середины ноября. Теперь же русские проявляли удивительную активность. Вот и корабли из Тулона погнали, едва успев принять их у французов. К тому же балтийская эскадра адмирала Фелькерзама уже прошла Гибралтар и стоит в Танжере. Готовится к переходу через Средиземное море. А там Суэцкий канал, море Красное, Индийский океан… На события, развитие которых так торопили японцы, в последние месяцы стала следовать чересчур уж быстрая реакция русских. Это вызывало настороженность.
…У себя в помещениях Того снял адмиральский мундир европейского образца. Переоделся в кимоно, удобно расположился на циновках. Принесли простой ужин. Адмирал потрогал палочками рис. Есть не хотелось. Хейхатиро погрузился в размышления о сложившейся ситуации.
Итак, русские в последнее время заметно активизировались. Разумно с их стороны. В истекшие несколько лет они развили бурную деятельность по воздвижению всевозможных коммерческих сооружений в Дальневосточном регионе. На Ляодунском полуострове возник первоклассный город-порт Дальний. Венец для их Великого сибирского пути. Портом Дальним можно пользоваться круглый год. Без него вся железная дорога через Сибирь выглядела грандиозным тупиком. Но защите своих коммерческих интересов, защите своего присутствия в этих краях Россия уделяла внимание явно недостаточное. Не считалась ли она с возможностью войны, недооценивала ли Японию – это уже не важно. Есть факт – на данный момент японцы здесь сильнее русских. Именно сейчас. Ни годом раньше и уж тем более ни годом позже такого не было и не будет. Если начинать войну против России, то в ближайшие несколько месяцев. Сейчас именно та точка, до которой время работало на восточного императора. После ее прохождения время начнет работать на императора западного.
Хейхатиро поднял глаза вверх. Посмотрел в темный иллюминатор адмиральского салона «Хатсусе». Припомнилась недавняя японо-китайская война, его победа над китайским адмиралом Тингом. Тогда, в 1895-м, казалось, что Япония достигла поставленных на азиатском континетне задач. Китай лежал поверженным. Его флот уничтожен или захвачен. Армия разбежалась. Японская пехота маршировала по дорогам Кореи и Южной Маньчжурии. Порт-Артур (или Люйшунькоу, база северной китайской Бэй-Яньской эскадры) был взят японцами играючи. Потери победителей составили всего несколько десятков человек. А в качестве трофея им досталась современная военно-морская база, созданная по заказу Китая европейскими инженерами.
Но вмешались державы запада – Германия, Франция, а прежде всего Россия. Они не пожелали усиления Японии. Они пресекли дальнейшее развитие нации Ямато, стремясь заточить ее на островах, которые к тому времени уже стали слишком тесны. Японская победа была украдена.
Хейхатиро Того вспомнил, как по стране прокатилась тогда волна патриотических выступлений против ущемляющего интересы Японии Симоносекского мира, навязанного ей под жерлами орудий европейских кораблей. И прежде всего кораблей русских. Тогда всего лишь несколько русских военных судов были сильнее всего японского флота. А ведь было время – мы давали русским морякам приют в портах Японии! В знак протеста против ненавистного мирного договора десятки японских офицеров покончили с собой. Их кровь – кровь лучших сынов Японии – пала прежде всего на Россию! Хейхатиро до сих пор не мог вспоминать то время без тихой ярости. Но мудрый Микадо приказал стерпеть. Сглотнуть горькую пилюлю, как говорят на Западе, и ковать новый меч для решающей схватки. Японский солдат ушел из Порт-Артура. Город стал базой русского Тихоокеанского флота. На другой оконечности Ляодунского полуострова русские воздвигли коммерческий порт Дальний. Они соединили его со своей Транссибирской железной дорогой. И теперь Японии оставалось смотреть, как Россия реализует на собственное благо представившиеся ей блестящие перспективы. На землях, которые по предначертанию богов должны отойти Стране восходящего солнца. Всем и каждому должно быть ясно, что такая ситуация не может продлиться долго.
Япония бросила все силы, чтобы выковать этот новый меч. Каждый отдавал для страны все, что мог. В короткий срок была увеличена и модернизирована сухопутная армия. Но самая большая гордость и главная надежда островной нации – это флот. К концу 1903 года японская судостроительная программа была практически завершена. Соединенный японский флот получил новейшие броненосцы, миноносцы, крейсера. Теперь он имеет больше шансов на победу в борьбе за морское господство, чем русские. Россия использовала отпущенное ей время недостаточно эффективно. Может быть, русские надеялись, что войны удастся избежать? Теперь это заблуждение – их проблема…
«Хотя все будет непросто, – думал Того, пытаясь проникнуть взглядом в серую муть за иллюминатором, – весьма непросто. Все даже сейчас очень неоднозначно. Особенно в последние дни…»
Адмирал внимательно следил, какими кораблями и в какие сроки усиливает Россия свой флот на Дальнем Востоке. До последнего момента против шести новейших японских броненосцев здесь было шесть броненосцев русских. Последние базировались на Порт-Артур. Они были во всех отношениях слабее главных японских сил. Не очень существенно, но слабее. По числу крейсеров и миноносцев японский Объединенный флот превосходил своего противника весьма значительно. Теперь в Артур спешил броненосец «Цесаревич». Следом через пол земного шара тянулась эскадра Фелькерзама. И если о выходе «Осляби» было известно, то возвращение «Сисоя Великого», «Наварина» и «Николая I» явилось для Того неприятным сюрпризом. Столь спешное возвращение. Впрочем, русские выигрывали скорее в количестве, чем в качестве. В сражении главных сил их новейшие броненосцы будут вынуждены ориентироваться на тихий ход и небольшую дальность стрельбы своих устаревших собратьев. Союзниками же японского адмирала будут скорость и дальние дистанции, с которых могут вести огневую дуэль его линейные корабли. Кроме того, в общую линию Того всегда сможет поставить и шесть своих броненосных крейсеров. Они вполне сгодятся против устаревших русских броненосцев. А совсем скоро к японскому флоту присоединятся еще два новейших броненосных крейсера, купленные в Южной Америке – уже переименованные в «Ниссин» и «Кассугу». Конечно, в морских сражениях придется нелегко, но все равно больше шансов на окончательную победу будет у японской стороны.
«Кроме того, – Хейхатиро улыбнулся своим мыслям, – есть еще некоторые специальные методы борьбы, разработанные в японском морском главном штабе. Они должны облегчить достижение победы. Вот если бы русские успели достроить и привести до начала войны сюда свои броненосцы проекта «Бородино»… – тут лицо адмирала помрачнело помимо его воли, – тогда… Тогда войну лучше не начинать вовсе…»
Но война будет. Это адмирал Того знал совершенно точно. И его задача – нейтрализовать и уничтожить тихоокеанский флот русских в кратчайшие сроки. Точно так же, как задача маршала Ойямы на суше – навязать русским крупное сражение и разбить их войска до подхода подкреплений из России. Долгую войну Япония не вытянет. Даже при полном напряжении сил…
Хейхатиро вспомнилось последнее совещание у императора. Адмирал поднялся с циновок, подошел к переборке, на которой висел портрет Муцухито. И хотя в помещении он был совершенно один, благоговейно склонил перед портретом голову.
«Скоро, совсем скоро, – сказал им с Ойямой тогда император, – я дам вам разрешение начать войну. После этого вам останется лишь оповестить меня, что подходящий момент настал. Действуйте согласно».
Хейхатиро кожей чувствовал, что ждать разрешения остается совсем недолго…
Сон пришел сразу, как только его пригласили. Разбудил адмирала Того адъютант. Хейхатиро раскрыл глаза, быстро поднялся, распахнул настежь дверь каюты.
– Они идут, – коротко произнес адъютант и поклонился.
Убеждение, что этот выход в море особенный, тут же вернулось вновь и завладело японским адмиралом окончательно. С мостика «Хатсусе» Того осматривал в бинокль горизонт. Крейсера разведки уже больше часа вели русские корабли. Их курс и скорость были хорошо известны. Сам еще не осознавая до конца своего замысла, Того приказал броненосцам «Фудзи» и «Ясиме» резко увеличить ход и идти в сторону Порт-Артура. Туда же перекрыть дорогу русским были отправлены броненосные крейсера «Асама», «Токива» и «Якумо». Сам Того склонился вправо. В кильватер «Хатсусе» следовали броненосцы «Асахи» и «Сикисима». В зоне визуального контакта строем пеленга двигались оставшиеся три японских броненосных крейсера – «Идзумо», «Ивате» и «Адзума».
«Перекрыть дорогу», – оформилась мысль в голове Хейхатиро.
Над утренним морем поплыли, спутываясь, огромные шлейфы черных дымов. Японские главные силы маневрировали таким образом, что русские попадали в огромный «мешок», простреливаемый со всех сторон на дальних дистанциях.
Первым в «мешок» влетел крейсер «Баян». Через минуту его мачты запестрели сигналами. Разобрать сигналы могли только с шедшего за «Баяном» броненосца «Цесаревич». Для японских марсовых расстояние было слишком велико. Но адмиралу Того и так было ясно – русские обсуждают обнаружившуюся ситуацию и ее возможное развитие. Через несколько минут «Баян» сбавил ход, пропуская вперед «Цесаревича». Русский крейсер повернул на четыре румба влево, оказавшись сбоку и чуть сзади своего броненосца. В таком построении оба судна продолжили свое движение прежним курсом.
Адмиралу Того уже невооруженным глазом было видно, что по русским можно стрелять. Правда, пока с предельной дистанции, но можно.
«Можно стрелять», – Хейхатиро беззвучно пошевелил губами, словно пробуя эту фразу на вкус, примеряясь и привыкая к ней.
Русские между тем входили в центр японского «мешка». Теперь их могли достать огнем и с ушедших вперед на пересечку их курсу броненосцев «Фудзи» и «Ясимы». Расстрел получился бы идеальный, со всех сторон. Японцам можно было бы не опасаться собственных перелетов. При необходимости всегда можно удлинить стороны «мешка». Расстояние между японскими и русскими кораблями быстро сокращалось. Несколько коротких гортанных команд с мостика «Хатсусе» – и башни трех японских броненосцев развернулись влево, ловя в прицелы уже заранее хорошо изученные силуэты двух новейших русских судов. Адмирал Того внешне был совершенно спокоен. Но в голове его мысль работала с бешеной скоростью.
«А что, если и вправду сейчас, – стучало в висках у Хейхатиро. – Мы утопим их с гарантией. Они не смогут нам причинить почти никакого вреда. Любой поврежденный их огнем корабль я просто тотчас выведу из боя и продолжу избиение русских остальными».
Война прямо сейчас. Соблазнительный момент. Артурская эскадра не услышит отсюда даже отдаленного грохота артиллерийской канонады. От Эллиота до Ляодуна других русских в море сейчас не наблюдается. А потом сразу атаковать Порт-Артур миноносцами. С наступлением ночи. Внезапно. Как и планировалось. Они еще ничего не будут знать. Официально войну им объявят на следующий день. Преступно пренебрегать такой простой и эффективной военной хитростью. Артур будет блокирован с моря. С идущим туда Фелькерзамом Хейхатиро справится и небольшой частью своих главных сил. Если тот вообще, узнав о случившемся, не повернет обратно…
С «Цесаревича» японцам засигналили приветствие по международному своду. От него до «Хатсусе» теперь было менее тридцати кабельтовых. Того видел, что орудия главного калибра на русском броненосце расчехлены. Башни двенадцатидюймовок развернуты на японцев – носовая влево, а кормовая вправо. На полном ходу русские корабли резали японский «мешок» по диагонали.
«Еще нет разрешения императора, – проносилось в голове Хейхатиро. – Еще не все до конца согласовано с Ойямой. Выйдет опрометчиво. Никто не предупрежден. Момент пока не настал».
Русские быстро отдалялись. Вдалеке «Фудзи» и «Ясима» расходились в стороны, уступая им дорогу. На стеньгах «Хатсусе» колыхался сигнал по международному своду: «Счастливого пути».
Адмирал Того спустился к себе. Он сделал все так, как и предусматривалось планом. Порт-Артур в любом случае мышеловка для русских. А Японии еще надо немного времени на подготовку. Самую малость. Так что можно с легким сердцем сказать – все идет по плану. Только четкий план Того считал уж если не идеальным, то по крайней мере единственно надежным способом действий. Не надо экспромтов. В штабных играх все давно отработано до мелочей. Незачем путать карты самому себе.
Но Хейхатиро все же что-то беспокоило. Какое-то смутное предчувствие, будто он перестает владеть ситуацией. Хотя с виду все события и развиваются по японскому сценарию. Такое предчувствие возникло у Хейхатиро совсем недавно. Еще несколько месяцев назад он был абсолютно уверен, что задает темп игре. Теперь на него периодически накатывало сомнение в этом. Как прибой на волнорезы в Сасебо.
Склонив голову перед портретом императора, адмирал Того вдруг подумал, что, быть может, сегодня он только что совершил роковую ошибку…

14

Адмирал Фелькерзам очень спешил. Суда его эскадры выжимали максимум из своих по большей части изношенных котлов и механизмов. На стоянках в режиме аврала грузили уголь. Им забивали угольные ямы кораблей до предела. Уголь складывали прямо на палубах. Матросы ходили черные. Угольная крошка въедалась в их руки и лица. Мытье помогало мало.
Вскоре на кораблях начались поломки. Три дня задерживал эскадру в Киле броненосец «Наварин». На нем ремонтировали машину. Управились в рекордные сроки – «Наварина» бросать было никак нельзя.
– Черт бы побрал эту проклятую посудину, – отчаянно ругался во чреве броненосца кочегар Егор Шолов. Перепачканный с ног до головы, похожий на мавра, он, однако, усердно закидывал немецкий уголь в топку разводящего пары родного броненосца. Густо дымя своими четырьмя трубами, «Наварин» исправно выползал на внешний рейд к ожидавшей его русской эскадре.
В Бискайском заливе стали ломаться новые миноносцы. Вопреки предсказаниям они протянули на удивление долго. Сначала как по команде почти на всех миноносцах вышли из строя опреснители. Как следствие, пошли проблемы в котлах, в которые стала попадать забортная вода. Фелькерзам не стал, подобно многим, бранить отечественного производителя – все равно без толку. Миноносцы было приказано взять на буксир. Своим ходом продолжали идти только «Грозный» и «Бравый».
В целом старушку Европу обогнули быстро. Прошли Гибралтар. Несколько дней стояли в Танжере. Личный состав отдыхал, приводил в порядок себя и корабли. Сюда же пришли английские крейсера. От северного побережья Франции 1-ю Дальневосточную эскадру демонстративно сопровождал бронепалубный крейсер «Пауэрфул». Теперь к нему в Средиземном море присоединился другой – крейсер «Эдгар». Оба британца бросили якоря вблизи флагманского «Осляби». Капитаны крейсеров королевского флота нанесли визиты русскому командующему. Фелькерзам держался с ними чрезвычайно любезно. Однако после соблюдения всех надлежащих церемоний выпроводил гостей из туманного Альбиона очень быстро. Английские вельботы потом еще долго крутились среди русских кораблей на танжерском рейде.
– Вынюхивают, – заговорил Фелькерзам, продолжая с милейшей улыбкой кивать покидающим «Ослябю» англичанам. Для них русский адмирал, стоящий на высоком мостике броненосца, олицетворял само радушие. Так и должно было казаться снизу.
– У них договор с японцами, Дмитрий Густавович, – отозвался Ключевский, широко улыбаясь и помахивая ладонью британским офицерам. – Паразиты…
– Ничего не поделаешь, grosse Politik, – пожал плечами Фелькерзам.
– «Пауэрфул» всю дорогу у нас на траверзе пасется, – заметил Сергей Платонович.
– Смею вас заверить, голубчик, теперь мы будем выгуливать рядом с собой английского «Эдгара», – Фелькерзам засмеялся молодо и звонко.
– Ну а после Суэца или Красного моря добавится кто-нибудь еще. Из этой же породы, – усмехнулся Сергей Платонович.
– Несомненно. Тут уж будьте покойны, голубчик…
И вправду, в Средиземном море спутником русских стал бронепалубный крейсер «Эдгар». Он то обгонял «Ослябю», то отставал от эскадры. Но был неизменно с раннего утра до позднего вечера различим с русских арьергардных кораблей. Как-то в надвигающихся на море сумерках к ставшему уже привычным вдали силуэту «Эдгара» присоединились на время очертания еще двух кораблей. Около часа все три судна шли параллельным курсом с эскадрой Фелькерзама. Их пристально разглядывали с замыкавшей русский строй «Авроры». Результаты наблюдения доложили адмиралу.
– Хорошенькое дело, – обернулся Фелькерзам к стоявшим у него за спиной офицерам. Силуэты загадочных кораблей, маячивших вдали, попробовали классифицировать. – По всему выходит, перед нами крейсера, строившиеся в Италии для Южной Америки.
– Далековато забрались. Здесь не Аргентина, – раздались голоса офицеров штаба.
– Это «Морено» и «Ривадавиа». Их японцы перекупили, – тихо сказал Ключевский.
– Сдается, мы встретим их в бою под другими названиями. – Командир «Осляби», капитан 1-го ранга Бэр выдохнул густое облако табачного дыма.
– Да. «Ниссин» и «Кассуга», – глядя прямо перед собой, проговорил Ключевский.
Все внимательно на него посмотрели.
– Пойдемте отдыхать, господа. – Фелькерзам слегка обозначил общий кивок всем присутствующим. – Покойной ночи.
И первым зашагал с мостика прочь.
В середине октября корабли Фелькерзама прошли Суэцким каналом. Первыми пропустили транспорты с углем. После Порт-Саида все суда должны были загрузиться топливом в Джибути. 19 октября 1-я Дальневосточная эскадра пришла в порт Аден. Экипажам были даны сутки отдыха – всего лишь одни. Впереди лежал переход через Индийский океан. В тот же вечер эскадру обогнали угольщики и экономическим ходом двинулись в сторону мыса Рас-Хафун. Производить очередную погрузку угля предполагалось с транспортов прямо в океане. Транспортам была назначена точка рандеву, определен временной диапазон ожидания. Но на следующий день произошло событие, чуть не поломавшее весь график движения русских кораблей.
Было 8.30 утра. Суда эскадры выстроились на якорях с большими интервалами друг от друга. На рейде Адена царили тишина и спокойствие. После подъема флага матросы занимались приборкой. Изредка заливались боцманские дудки. Охрану эскадры нес миноносец «Бравый». С него и доложили о приближении к Адену двух неизвестных крейсеров. Они подходили на высокой скорости, не менее пятнадцати-семнадцати узлов, о чем можно было судить по бурунам, расходившимся от их форштевней.
Адмирал Фелькерзам поднялся на мостик. Бэр и Ключевский последовали за ним. Все подняли к глазам бинокли. «Ослябя» как раз готовился к переходу на внешний рейд. На нем только что развели пары. Броненосец занимал крайнее к морю место среди судов русской эскадры.
– Ваше Превосходительство, держат курс прямо на нас, – доложил вахтенный офицер.
– Латины несостоявшиеся, – подкрутил окуляры бинокля Бэр.
– «Ниссин» и «Кассуга», – напомнил Ключевский.
Фелькерзам молча кивнул. Крейсера приближались к «Ослябе», не сбавляя скорости. Круто развернулись, вспенивая волну. Первым шел «Кассуга». Ему в кильватер – «Ниссин». Можно было уже разглядеть невооруженным глазом, что на палубах японских кораблей никого нет. Головной крейсер резко прибавил еще ходу.
– Ничего себе чешет, – пыхнул папиросой Бэр.
– Поосторожней надо бы на рейде, – заметил вахтенный офицер.
Вырвавшийся вперед «Кассуга» заходил перпендикулярно к носу «Осляби». На какой-то момент он вообще выкатился со своей траектории вправо, пройдя всего лишь в кабельтове от русского броненосца. Вахтенный испуганно вцепился в ограждение мостика. «Ослябю» ощутимо качнуло на якоре.
– Мерзавцы. На испуг берут, – флегматично заметил Фелькерзам.
Стоявшие на мостике офицеры посмотрели вслед уходящему японцу. И почти в ту же секунду за их спинами раздался хриплый возглас вахтенного офицера:
– Второй!..
Все резко обернулись. Отставший от своего товарища «Ниссин» на полной скорости заходил теперь прямо в левый борт «Ослябе». Расстояние между кораблями быстро сокращалось. Пожалуй, слишком быстро. Двух мнений относительно намерений японца быть не могло. Он решил таранить русский флагман.
– Да что же они творят, етишкину мать! – заорали матросы, собравшиеся перекурить на баке «Наварина». Их броненосец стоял чуть мористее от флагмана. Вся сцена стремительно разворачивалась прямо на их глазах.
– Вот стерва, щас вдарит, – налегая на спины товарищей, произнес Егор Шолов. Папироса осталась висеть на нижней губе его полуоткрытого рта.
– Братцы, братцы, берегись! – отчаянно заорали в сторону «Осляби». Толпа наваринцев гомонила и пыталась подавать знаки своим товарищам.
Фелькерзам среагировал через две секунды. Повернулся к Бэру, сказал тихо-тихо:
– Право на борт. Полный назад.
Полетел в сторону вахтенный, которого отпихнули без лишних церемоний. Кубарем скатился по трапу Бэр, умудрившись, однако, не выронить папиросу изо рта. Вихрем устремился в рубку. Ключевский смотрел на стремительно надвигающийся японский крейсер, широко раскрыв глаза. Через полминуты «Ослябя» дернулся, чуть отодвигаясь назад и разворачиваясь вправо, насколько позволяли якорные цепи. А в следующее мгновение получил от «Ниссина» удар тараном в борт между носовой десятидюймовой башней и форштевнем. Ключевский готов был поклясться, что за мгновение до удара он отчетливо слышал с японского крейсера крики «банзай!».
Фелькерзама отшвырнуло назад спиной на настил мостика. Ключевский повис на ограждении, пребольно ударившись лбом о поручень. Вниз по трапу покатился вахтенный. С палубы раздалась отборная ругань матросов, набивших себе синяки и шишки. «Ниссин» уходил прочь полным ходом.
Снизу отчетливо послышался звук гидравлического привода. Носовая десятидюймовая башня разворачивалась в сторону японского крейсера. На мостик заскочил Бэр. На его лысой голове красовалась широкая ссадина. Во рту дымила папироса.
– Мы их сейчас как котят утопим, – процедил Бэр сквозь зубы. – Обоих.
– Ни в коем случае! – прохрипел Фелькерзам и страшно закашлялся. Стер рукавом белоснежного мундира выступившую на губах кровь. – Не стрелять! Это приказ.
Ключевский с Бэром помогли адмиралу подняться на ноги. Оба японца обогнули пришедший накануне английский крейсер «Эдгар». Бросили якоря за ним, отгораживаясь англичанином от русской эскадры. Бэру доложили, что в носовых подбашенных отделениях обнаружена течь. На «Ослябе» пробили водяную тревогу. На бак устремился трюмно-пожарный дивизион. Вскоре выяснилось, что течь, к счастью, небольшая, вполне устранимая собственными силами. Броненосец удалось немного развернуть в последний момент, отчего удар пришелся вскользь.
Через полчаса на «Ослябю» прибыл командир английского «Эдгара». Фелькерзам кашлял у себя в каюте, отбрасывая один за другим накрахмаленные носовые платки. Платки моментально становились красными. К британцам вышел Бэр с демонстративно перемотанной бинтами головой. Разговаривали прямо на палубе, у шторм-трапа. Англичанин смущенно бормотал об аварии рулевого управления на «Ниссине», о крайне сожалеющих японцах, об их искреннем желании принести извинения за случившийся инцидент. Приглашал на «Эдгар», где был готов выступить в качестве посредника. Бэр слушал, задвинув папиросу в угол скептически сжатых губ. Встречу с японцами назначили на «Эдгаре» в полдень.

15

Обед в «Палкине» был великолепен. Впрочем, как всегда. На фарфоровых тарелках нежинские соленые огурчики лежали вперемежку с помидорами. Кусочки испанского лука были сдвинуты в сторону, отчего черная паюсная икра оказалась чуть припудрена египетским перцем. Уже откушали серебристых сардинок в прованском масле. Они оказались достойнее ревельских килек. Несмотря на это, пахучий запах последних витал над столом благоутробно и ненавязчиво. Да что там кильки! Обычная селедка, разложенная на длинном узком лотке вперемежку с венчиками петрушки, замечательно пошла под крепкие напитки. В запотевших пузатых графинчиках на выбор стояли рябиновка, зубровка, смирновка и английская горькая.
– Плохо все, до чего же плохо! – намазывая на хрустящий ломтик французской булки паштет из рябчика, со вздохом покачал головой Цибулевич-Панченко.
– Ну, может, не все? – пережевывая остендские устрицы со льда, осторожно осведомился Хлебников.
– Да прямо скажу вам, ротмистр, – хуже, чем я думал. – Семен Семенович отправил булку с паштетом в рот и с горя зачерпнул здоровенную ложку свежей зернистой икры из весьма немаленькой вазочки, стоявшей посередине стола.
Опрокинули по рюмке рябиновки. В унынии стали ожидать заказанного заливного поросенка.
– Отечество наше многострадальное выглядит самым неприглядным образом! И это перед всем мировым сообществом! – Журналист плеснул в хрустальные рюмки еще рябиновки. – Мне до глубины души обидно. Ну почему у нас все так плохо?..
Хлебников оглядел царившее на столе великолепие. Откровенно хмыкнул в кошачьи усы.
Семен Семенович, не дожидаясь собеседника, осушил свою рюмку. Потянулся к лангустам с омарами. Они были сварены в соленом растворе с лавровым листом. Это вместе с выпитой рябиновкой, очевидно, несколько успокоило расстроенные нервы радеющего за державу журналиста.
– Хорошо хоть вообще не утопили этот несчастный броненосец, – слегка разбавил совсем мрачные краски чуть смягчившийся Семен Семенович.
– А может, и не они виноваты были? – слегка пригубил свою рюмку Хлебников. – Может, просто авария какая? Или даже вообще – японские происки?
– Да что вы мне говорите, батенька мой! – горестно воскликнул Цибулевич. Пошарил рукой рядом с собой. Взял с соседнего стула пачку газет. – Вот пожалуйста, полюбуйтесь! – Начал шлепать газету одну за другой на стол, бегло просматривая заголовки. – «Таймс», «Дэйли Мэйл», наши вот… Везде эти фотографии. Французы вообще «Ослябю» теперь иначе чем «вероломным монахом» и не величают. Немцы пишут про аварию, но фотографии… Эх, – Семен Семенович потянулся к графинчику со смирновкой. – Как наши могли! Да так неумело…
Хлебников придвинул к себе одну из газет. В очередной раз просмотрел фотографические снимки. Эти снимки обошли в кратчайшие сроки весь мир. Они были сделаны английским журналистом 20 октября сего года в порту Адена. Англичанин собирался заснять на рейде русские корабли и совершенно случайно запечатлел столкновение русского броненосца «Осляби» с японским крейсером. Причем быстро разобравшись, что происходит на рейде, английский журналист отснял историю столкновения в хронологическом порядке. Вот видны заходящие на рейд японские крейсера. Вот стоящий под парами русский броненосец. Вот отчетливо видно, как он разворачивается на пересечку курса проходящему мимо японскому крейсеру. Из всех трех труб «Осляби» отчаянно валит чернющий дым. Вот русский броненосец, полуразвернувшись, бьет японский крейсер. Под каждым снимком аккуратно проставлено время, в которое он был сделан. Картина действительно вырисовывалась однозначная.
«Так виделось с берега, – мысленно усмехнулся Хлебников. – Ловко сработано!» Вслух же промычал:
– Н-да…
Далее шла газетная статья. Подобные статьи кочевали из одного периодического издания в другое. Содержимое их было примерно одинаково. На борту английского крейсера «Эдгар» прошла встреча между японскими и русскими военно-морскими представителями. Туда же приезжал русский консул в Адене. Русский командующий адмирал Фелькерзам от комментариев отказался, сославшись на нездоровье. Избитый ход! Фотография Бэра с перевязанной головой на пирсе на фоне «Осляби». Кстати, есть предположение, что броненосец русских получил серьезные повреждения в подводной части. И хотя в официальных сообщениях Петербург и Токио сошлись на версии, что случившееся – досадная авария, произошедшая из-за одновременного маневрирования русских и японцев в ограниченном пространстве рейда, сенсационные фотографии англичанина убеждали весь мир в виновности русских. Впрочем, международного скандала не произошло. Однако пресса всех стран мира с удвоенной силой принялась вновь на все лады обсуждать поход 1-й Дальневосточной эскадры, а также ситуацию в Корее и Маньчжурии. Отмечалось, что русский Тихоокеанский флот под командованием адмирала Макарова провел большие осенние маневры в Печилийском заливе. На Дальний Восток перебрасываются части 4-го Сибирского армейского корпуса. В центральной России ждет отправки в Маньчжурию 17-й армейский корпус. А вот серия статей, авторы которых возмущаются действиями статс-секретаря А.М. Безобразова в Корее. Англичане откровенно называют его «обнаглевшим и зарвавшимся гвардейским офицером». Провокационный намек! Ведь хорошо известно, что предпринимательскую деятельность Безобразова на реке Ялу одобряет и поддерживает сам царь. Впрочем, Безобразов и вправду в последнее время как с цепи сорвался. Гонит лес из Кореи. Как будто Сибири ему мало! Ходили упорные слухи, что под видом лесорубов в Корею направляются чины русского корпуса пограничной стражи. Англичане подняли шумиху – вопрошают, что ж, теперь ждать русские разъезды в Афганистане или Тибете? А может, в Индии? От последнего предположения на туманном Альбионе готова разразиться массовая истерия. Официальный Париж заявил, что дружит с Россией не дальше Европы. Французская пресса также вопит о русской военной и морской угрозе миру. Называют Японию форпостом и бастионом. Правда, непонятно чьим. И только немцы по-настоящему нейтральны. Оно и понятно – чем дальше Россия уйдет на восток, тем им лучше. Все как завещал великий Бисмарк. Впрочем, кайзеровские транспорты исправно помогают снабжать 1-ю Дальневосточную эскадру углем. Немцы даже оборудовали угольные станции по пути ее следования. Как рассказывал за одним из обедов Цибулевич-Панченко, у немцев какой-то грандиозный контракт с Шишкиным на снабжение русских военных кораблей. Разумеется, все оформлено через частные фирмы. Что ж, очень умно придумано…
Принесли поросенка. Он был разрезан на порции, но сложен обратно таким образом, что казался совершенно целым. Румяный, в прозрачном сверкающем желе, поросенок как-будто улыбался из янтарных кубиков моркови.
Семен Семенович наполнил рюмки зубровкой. Опять горестно вздохнул:
– Эх, до чего ж все скверно!
Махнул безнадежно одной рукой вниз, другой опрокинул стопку себе в рот. Застучали ножи и вилки. Над кусками поросенка трудились молча минут пятнадцать. Наконец Цибулевич вытер губы салфеткой и откинулся на спинку стула:
– Завтра выходит «Олег».
Хлебников чуть повел бровью, не поднимая глаз от тарелки. Заливной поросенок оказался бесподобен.
– Что же, достроили? – промокнул усы ротмистр.
– Достроили, – скривился Семен Семенович. – Испытали и приняли на скорую руку. Укомплектовали резервистами. Крейсер неплохой, но боевую ценность этой спешкой сразу процентов на тридцать снизили.
– Вы полагаете, он успеет догнать эскадру Фелькерзама?
– Теоретически да. – Цибулевич пожал плечами.
– Кстати, Семен Семенович, – разливая по рюмкам зубровку, проговорил Хлебников. – Вы мне давно обещали показать, как ведется строительство броненосцев проекта «Бородино». Помнится, и на Балтийский завод приглашали, и еще куда-то… Я, конечно, понимаю – условия секретности… Но с вашими-то связями!
– Устроим, – потянулся за рюмкой журналист.
– Я хочу выпить за единство флота и армии, – очень серьезно произнес Хлебников. – Вы лучше меня знаете, что зачастую отношения у них как между двумя удельными княжествами. Но ведь еще царь Петр говорил, кто армию и флот имеет, у того не одна рука, а две…
Чокнулись. Выпили до дна. Прикончили поросенка.
– Поймите меня правильно. Я горячий патриот, как и вы, – говорил Хлебников. – Давайте мужественно смотреть правде в глаза. Грядет война. Мое место на полях сражений. Но мне хочется быть уверенным, что наш флот имеет достаточно сил, чтобы поддержать армию.
– На днях я встречаюсь с капитаном 1-го ранга Серебренниковым, – сообщил Цибулевич-Панченко. Он мой старинный знакомый. Человек весьма прогрессивных взглядов. Назначен командиром броненосца «Бородино». Думаю, будет вам экскурсия.

16

– Как такое могло произойти з д е с ь?! – налегая на последнее слово, мрачно произнес Рожественский, буравя из-за стола тяжелым взглядом стоящего перед ним навытяжку офицера.
Вырин взгляд выдержал. Адмирал поднялся, прошелся по кабинету, чеканя каждый шаг. Резко повернулся на каблуках:
– Как, я вас спрашиваю?
– Ваше превосходительство, работает комиссия от морского технического комитета. Сейчас делать выводы еще рано.
Рожественский сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Снова вернулся за стол, но садиться не стал. Рука адмирала машинально поскребла по столу в поисках тяжелого предмета, на несколько секунд зависла в воздухе, сжатая в кулак, и потом ткнулась в зеленое сукно. Ткнулась легонько. Было видно, что он с трудом сдерживал в себе готовую вылиться наружу вспышку гнева. Желваки так и гуляли по его лицу. Наконец, все же совладав с собой, вновь посмотрел на собеседника. Проговорил глухо и отчетливо:
– Комиссия, безусловно, сделает свои выводы и доложит их мне. Виновные в небрежении будут сурово наказаны. Вы должны проверить другое: не было ли… – адмирал сделал значимую паузу, – не было ли умысла?
Вырин слегка наклонил голову вперед.
– Афанасий Николаевич, вы в полной мере отдаете себе отчет, к а к о е дело нам поручено?
– Так точно, Ваше превосходительство, – щелкнул каблуками Вырин.
– Действуйте. Но… не привлекая внимания.
– Ясно.
…В Кронштадтский порт, где случилось чрезвычайное происшествие, Вырин направился прямиком из Адмиралтейства. В штатское платье переоделся прямо у себя в рабочем кабинете. Время было обеденное, и Афанасий Николаевич в плаще и котелке, с изящной тросточкой в руках, прогуливался вдоль причальной стенки, от которой уже увели потерпевший аварию недостроенный броненосец «Орел».
«Аварию ли? – размышлял Вырин. – Ни с того ни с сего новый броненосец заваливается с креном около тридцати градусов, срывая швартовые, почти ложится на бок… Очень странно».
Официальная комиссия по расследованию инцидента уже прибыла и начала свою работу непосредственно на «Орле». Вырин в одиночку осматривал место последней стоянки броненосца. Кучи хлама, брошенные сходни, строительный мусор, окурки, металлические тумбы кнехтов, торчащие на границе суши и воды. Обычная причальная стенка… Прохаживаясь взад-вперед, Вырин дотронулся тростью до обрубка каната на одном из кнехтов. То ли рубили канаты, когда уводили корабль от стенки, то ли… А, черт теперь разберет. Все в округе было истоптано десятками пар ног в одинаковых ботинках заводских мастеровых.
Разбирательства у командира Кронштадтского порта ничего существенного не дали. Вызвали стоявшую в карауле команду. В укромной комнатке Вырин поговорил с каждым из дежуривших матросов по отдельности. Все твердили одно и то же. Ничего необычного! Днем суета, мастеровые, снующие туда-сюда, везде колотят, сверлят, таскают. Гонка, как на пожаре. Что таскают? Да кто ж его знает, барин? Надо полагать, что нужно, то и таскают. И так с утра до вечера. Нет, в этот раз ночной смены не было. Все ушли с наступлением темноты. Только вахтенные остались на броненосце. И вдруг среди ночи оттуда вопли: «Тонем, полундра!» Хорошенькое дельце!
С командиром порта проверили списки подрядных организаций. Все конторы давно известные, работники проверенные, случайных людей нет. Артельщики бригад за всех своих могут поручиться. Да оно и неудивительно – заказ такой государственной важности!
Пообщался Вырин и с несколькими дежурившими тогда вахтенными. Они одни, экапаж-то пока на «Орла» не перевели. Стояли «собаку», тогда все и случилось. Ночь-полночь, и вдруг как вода зашумит внутри корабля. Пока сообразили что к чему, броненосец уж заваливаться на борт начал. Очень быстро. Какое там внутрь бежать, разбираться – слава богу, на пирс сигануть успели. Канаты на кнехтах? Полопались они. А то, что быстро и сами собой полопались, так неудивительно – попробуй удержать этакую махину! Чудо, что броненосец не перевернулся, а только лег. По всем законам должен был аккурат вверх тормашками…
Прихлебывая чай наедине с командиром порта, Афанасий Николаевич выспрашивал о чем-то необычном в последнее время. Нет, все происходило штатно.
– А на остальных кораблях проекта все благополучно обстояло? Пожалуйста, попробуйте вспомнить.
Выяснилось, что работы по достройке на всех новейших броненосцах происходят с соблюдением надлежащих мер предосторожности и, что удивительно, почти без отставания от графика. Последним обстоятельством командир порта был особенно горд.
– К нам даже депутация пару недель назад приходила. Правда, на «Бородино».
– Депутация? – оживился Вырин. – Что за депутация?
– Флотские чины, само собой. Армейские. Ну там от земства, от прессы. Люди уважаемые во всех отношениях. Остались чрезвычайно довольны ходом работ…
– Очень интересно. А вот за списочек визитеров я вам буду чрезвычайно признателен. – Вырин допил чай, поставил подстаканник на стол и внимательно посмотрел на собеседника.

17

В огромном чуть мутноватом зеркале старинного резного трюмо отражался молодой франтоватый мужчина. Великолепный костюм дорогого английского сукна, лакированные двухцветные туфли, клетчатое кепи с коротким по моде козырьком, благородная трость с набалдашником. Хлебников фыркнул в кошачьи усы и остался доволен собственным отражением. Прямо в обуви вернулся из передней в одну из двух комнат небольшой квартирки, которую он нанял по приезде в Петербург. Квартирка располагалась в неприметном доходном доме, затерянном в лабиринте проходных дворов, коих было во множестве в районе Лиговского канала. Этот район столицы пользовался не самой лучшей репутацией, зато вполне устраивал неприхотливого квартиранта. Особенно импонировали Хлебникову выходы из квартиры. Их было аж целых три: парадный, черный и маленькая неприметная дверца на кухне, устроенная некогда для истопника. Находившаяся за ней лестница вела в соседний двор. Разобраться в хитросплетениях лиговских дворов, проходных и тупиковых, и местному жителю было трудновато. Но новый жилец преуспел в этом деле вполне. Мало кто мог бы сказать что-либо определенное о его передвижениях в любое время суток, даже если бы и задался целью специально их отслеживать.
Хлебников прошел в комнату, присел на турецкую тахту, потеребил в задумчивости штабс-ротмистерский погон накинутого на стул форменного сюртука. Мундир сегодня останется дома. Собой Хлебников был, безусловно, доволен. А вот последними событиями… События стали развиваться значительно быстрее, чем он мог предположить. Вся эта суета с военными приготовлениями, охватившая не только штабы и соответствующие ведомства, но и все петербургское общество, явно свидетельствовала, что война будет. И будет совсем скоро. Что ж, человека военного, да к тому же честолюбивого, каковым Хлебников, безусловно, являлся, это никак не должно огорчать. Ротмистр подошел к письменному столу, отодвинув лежавший сверху в ящике смит-вессон, вынул маленькую шкатулочку. Высыпал из нее на стол горку наград. Некоторое время разглядывал опаленную пулей ленточку ордена Св. Станислава с мечами. На ленточке при ближайшем рассмотрении были видны бурые пятна – следы крови. Постоял в задумчивости, затем убрал все обратно в стол. Кинул взгляд на стену – на персидском ковре красовалась офицерская шашка с наградным анненским темляком – знаменитой «клюквой». Из нижнего ящика Хлебников вынул небольшой нож, нажав на кнопку, откинул лезвие. Вскрыв острым лезвием запечатанный конверт, некоторое время сосредоточенно читал. Затем сжег письмо вместе с конвертом в пепельнице, прикурив от свернутой в трубочку бумаги. Выдохнул в открытую форточку струйку дыма. События, события…
Перед глазами предстал зал ресторана «Палкин», последний разговор с Цибулевичем-Панченко. Журналист был подавлен, курил нервно одну папиросу за другой. Хлебников, вежливо спросив позволения, присел. Многочисленные закуски на столе были практически не тронуты. Зато бутылка водки опустошена более чем наполовину. Семен Семенович на удивление долго отмалчивался, на участливые расспросы Хлебникова лишь изредка бубнил нечто односложное. Выпили. Налили по новой. Выпили еще. И еще раз.
– Дрянная история вышла, – наконец угрюмо произнес Панченко.
– Да о чем вы, Семен Семенович? – с искренним недоумением поинтересовался Хлебников.
– Про «Орла» уже в газеты просочилось. Вот журналюги пронырливые!
Последняя сентенция из уст Цибулевича прозвучала столь экстравагантно, что Хлебников даже поперхнулся от неожиданности.
– А мы-то здесь при чем? – спросил, сглатывая.
Журналист долго молчал. Потом, глядя прямо в глаза собеседнику, тихо произнес:
– Меня вызывают в Адмиралтейство.
– Кто? – быстро поинтересовался Хлебников.
– Есть там кое-кто… – Семен Семенович осекся. Затем проговорил твердо: – Извините, ротмистр, этого я вам сказать не могу…
Хлебников подошел к окну, чуть отдернув штору, поглядел вниз. Безликий двор-колодец. Никого. Вытащив из кармана жилета часы-луковицу на серебряной цепочке, щелкнул крышкой циферблата. До встречи с журналистом сегодня он еще успеет зайти на телеграф. Складной нож Хлебников опустил в карман. Затушив папиросу и аккуратно расправив на стуле мундир, подхватил в прихожей трость и вышел на черную лестницу, бесшумно затворив за собой дверь.
На почте ротмистра ожидало еще одно письмо. Вскрыв его прихваченным с собой ножом, Хлебников быстро пробежал глазами по строчкам и довольно улыбнулся. Убрал письмо за пазуху, нож сложил и упрятал в карман. Отбив нужную телеграмму, явился в ресторан и теперь терпеливо дожидался Цибулевича. Столик в «Палкине» был заказан ротмистром заранее. Журналист появился с опозданием в полчаса. Озабоченно пробурчал извинения, без аппетита поковырялся вилкой в своей тарелке. Хлебников отметил, что на этот раз Семен Семенович практически ничего не пьет. Разговор не клеился.
– Давайте прогуляемся, – предложил ротмистр по истечении часа.
– Давайте, – неожиданно охотно согласился Панченко и рассеянно засобирался.
Хлебников расплатился, незаметным привычным движением проверил под полой в кармане нож, принял у служителя кепи и трость и вышел следом за журналистом на Невский. Вдвоем они прошли по Владимирскому проспекту, затем завернули на Стремянную улицу и начали забирать в сторону глухого Колокольного переулка.
– Вы извините, Семен Семенович, я сегодня несколько ограничен во времени, – говорил Хлебников, сопровождая Цибулевича под руку и ненавязчиво посматривая по сторонам.
– Я понимаю. Простите, это я опоздал, – все так же рассеянно повторил извинения Панченко.
Вдвоем они зашли в небольшой скверик, ограниченный глухими брандмауэрами. И вдруг журналист встрепенулся, взял Хлебникова за руку и, глядя прямо ему в глаза, произнес:
– Я дал слово чести.
– О чем? – вскинул бровь Хлебников.
– Меня попросили назвать фамилии лиц, которых я провел на «Бородино». Которых там… не должно было быть. Но я их провел.
– Вы меня назвали?
– Я не назвал никого. Но дал слово чести, что ручаюсь за каждого из них.
– И… все? И вас отпустили?! – отшатнулся Хлебников.
– Моя заслуженная репутация… И потом – я дворянин! – вскинулся Цибулевич-Панченко.
«О, боги великие!» – промелькнуло в голове Хлебникова. Некоторое время он смотрел в сторону, непроизвольно качая головой и будучи не в состоянии перевести взгляд обратно на Панченко. Рука нашарила в кармане сложенный нож. Рядом еще что-то металлическое – портсигар. Хлебников вытащил второе.
– Угощайтесь, пожалуйста, – произнес как можно спокойнее, раскрывая портсигар перед Семеном Семеновичем.
– Благодарю вас, ротмистр.
Закурили. После паузы Хлебников, непринужденно улыбаясь, уже тараторил как ни в чем не бывало:
– Дорогой Семен Семенович, я вынужден вас покинуть на некоторое время. Да-с, дела службы, дела службы… Что? Так, небольшая поездка на юг. Вот, получил письмо, – предписание, хе-хе… Где ж оно? А, нет его. Ведь представьте – пришлось уничтожить, по долгу службы. И у нас свои секреты, уж поверьте, будьте любезны… Ремонт, коннозаводчики, да-с. Я ж кавалерист, дорогой Семен Семенович! Нет-нет. В Питере меня не будет. Все – отбил телеграмму к исполнению, так сказать. Уезжаю прямо сегодня. Да, надолго. Но не навсегда, дорогой Семен Семенович, не навсегда. Еще непременно свидимся, непременно!..
Как-то сразу ссутулившийся, неверной походкой уходил журналист по Колокольному переулку. Зайдя в подворотню, Хлебников провожал его взглядом, пока тот не скрылся за углом дома. Ротмистр огляделся по сторонам. Переулок был абсолютно безлюден. Легонько постукивая тростью по мостовой, Хлебников направился в противоположном направлении – на Лиговку.

18

– Подавляющее большинство происходящих с нами событий укладывается в закон причинно-следственных связей. Сделал – получи. Не сделал – извини, сам виноват. Надеяться на чудо может только блаженный или дурак. – Тут профессор сделал паузу и внимательно оглядел аудиторию поверх сдвинутого на переносицу пенсне. – Впрочем, дуракам везет. А еще это вовсе не значит, что чудес не бывает… Сегодняшняя лекция окончена, благодарю вас за внимание.
Петя Веточкин старательно записывал за Мигуниным. Лекции оказались неожиданно интересными, и он ни капли не пожалел, что выбрал эту дисциплину. Сам предмет одним словом было охарактеризовать весьма сложно. Мигунин, известный в университете оригинал, читал на грани сразу нескольких наук – экономических, исторических и философских. Выходило нечто мировоззренческое. Но не в форме проповеди, а в виде приглашения к размышлению, что ли. Вообще, нагрузка на Петю в этом году выпала нешуточная: как-никак последний год обучения! Строго говоря, ходить к Мигунину Петя был вовсе не обязан. Однако, движимый неподдельным интересом, он не только не пропускал ни одной лекции профессора, но и когда Мигунин предложил посещать свои семинары, согласился не раздумывая. Однако оригинальными теориями профессора были увлечены, мягко говоря, далеко не все студенты веточкинского курса. В итоге ввиду малого количества желающих на них ходить занятия перекочевали из университетской аудитории на квартиру профессора, благо таковая располагалась совсем неподалеку, на восьмой линии Васильевского острова.
– Слова ничего не стоят. Самооправдание есть лицемерие, – вещал Мигунин, сидя за большим столом в огромной гостиной вместе с немногими верными своими студентами. – Ведь всегда знаешь, когда поступаешь плохо. Знаешь не потом, после осмысления происшедшего. Сейчас речь о том, когда ты знаешь именно в момент совершения, что поступаешь худо. Это и есть лицемерие. Ты не в волнении, не в беспамятстве. Просто эгоистический разум говорит: «Отойди, не связывайся. Тебе это доставит хлопоты, неудобства. Можешь даже причинить вред себе любимому». И ты проходишь мимо. Делаешь вид, что не заметил. А кто-то, быть может, нуждался в помощи, именно когда ты проходил. Это мог быть вопрос жизни и смерти. Но тебе удобнее было пройти мимо. Потом оправдание себе найдется…
– Я когда к вам шел, мужика на набережной видал. Пьяный валялся, а на улице осень уже вовсю, – раздался голос одного из слушателей. – Но я к вам торопился…
– «Кругом всеобщее разъединение», – процитировал Петя и зарделся.
– Кто сказал? – быстро повернулся к нему Мигунин.
– Достоевский в «Подростке». Про третью четверть девятнадцатого века… – Петя помолчал и, чувствуя, что его слушают, закончил: – А от себя добавлю – зла много. Зависти к людям много. Нежелания помочь. Самооправдания по любому поводу. Это называется «ведать и творить». Начнешь с себя – все оказывается о себе…
Мигунин обвел всех своим традиционным взглядом поверх пенсне. Произнес тихо и внятно:
– Прежде всего нужно полюбить людей. Братьев и сестер своих во Христе. Это очень трудно.
Однажды товарищу, с которым они еще минувшей весной штудировали и взахлеб обсуждали немецких экономистов, Петя заявил, что на очередной «разбор немцев» не пойдет, поскольку занят у Мигунина.
– Ну как знаешь, – последовал ответ. – Только имей в виду, будущее принадлежит социалистическим идеям. Мы еще заявим о себе, и очень скоро. А ты ударился в какое-то толстовство.
– Там скорее Достоевский… – попытался объяснить Петя, но товарищ повернулся к нему спиной и зашагал прочь.
По курсу пошли толки, что Мигунин не просто чудак, но еще и чудак «не модный». Последнее определение оказалось для студентов решающим. Вскоре Веточкин остался единственным из постоянных слушателей мигунинских семинаров. Профессор угощал Петю чаем. Как-то раз к Мигунину на квартиру пришел один только Петя. Профессор провел его в столовую, усадил и будто в утешение заявил:
– Отказаться от этого мира гораздо более простой выход, чем в этом мире остаться и пытаться, несмотря ни на что, делать его лучше.
Петя потом долго думал над словами профессора и, кажется, понял, что тот имел в виду. По крайней мере, хотя бы часть сказанного…
А между тем дни шли своим чередом. Близилась зима.

19

Зима застала 1-ю Дальневосточную эскадру на стыке двух океанов. Вопреки ожиданиям, Индийский океан миновали вполне благополучно. А вот Тихий встретил русские корабли отчаянными штормами. Эскадра упорно пробивалась сквозь непогоду на северо-восток.
Адмирал Фелькерзам расхворался и был совсем плох. Скрывать от личного состава эскадры это обстоятельство стало невозможно. Состояние здоровья командующего не могло добавить бодрости духа его подчиненным – от старших офицеров до последнего матроса.
– Занедюжил наш Филя, – слушал матросские разговоры на своем броненосце Егор Шолов. – Как бы Богу душу не отдал.
– Да, дурное предзнаменование, – потихоньку гудел на каждом судне чуткий к любым, особенно худым, приметам морской мирок.
Фелькерзам лежал в своей каюте, усыхал на глазах и постоянно кашлял кровью.
– Скоротечная чахотка, – негромко ответил на вопрос Ключевского доктор после очередного визита к командующему. – Видимо, была предрасположенность. Открылась в результате сильного сотрясения всего организма, надо полагать. Больше я вам сказать ничего не могу… И сделать тоже.
– Ответят мне япошата за Дмитрия Густавовича, – пыхтел в кают-компании неизменной папиросой Бэр. – Утоплю этих латинов косоглазых. Тоже мне – пираты Аденского залива…
Фелькерзама на эскадре искренне любили.
В начале декабря в командование фактически вступил контр-адмирал Вирениус. Однако флагманом по-прежнему считался броненосец «Ослябя». Он и вел эскадру, построенную двумя колоннами, когда на очередном переходе русские корабли попали в невиданный и аномальный для этих широт и этого времени года шторм. Накануне перед выходом с последней якорной стоянки Бэр доложил Вирениусу, что в носовом подбашенном отделении вверенного ему броненосца снова открылась течь – давали знать о себе последствия столкновения с японцем и отчаянная килевая качка в последние несколько суток.
– О задержке не может быть и речи. Ремонтируйтесь собственными силами, – отрезал Вирениус.
– Есть!
Воду из «Осляби» откачали. Текущие швы и стыки снова законопатили на скорую руку. И теперь броненосец боролся с разбушевавшейся стихией.
– Эк его заваливает, – вглядываясь в шедший впереди флагман сквозь брызги и летящие клочья белой пены, говорил Егор Шолов. Разговор происходил на баке «Наварина». Сюда, несмотря на непогоду, все же сползлась на традиционный перекур свободная от вахты кочегарная команда. Сползлась в прямом смысле этого слова, с трудом пробравшись на излюбленное место вдоль леерного ограждения. Сам «Наварин» скрипел и стонал, казалось, от верхушек мачт до самого киля, то стремительно, будто игрушечный, взлетая на гребень волны, то проваливаясь вниз под пугающим углом, зарываясь в пучину по самые клюзы. Палуба то и дело уходила из-под ног в разные стороны.
– Да, «Ослябю» заваливает градусов под тридцать на каждый борт, – утирая мокрое лицо, прикинул старший механик.
– Так и до беды недалеко, – обронил кто-то.
– Не каркай! – как по команде зацукали все остальные.
Папиросы быстро намокали, несмотря на то что все курили в кулаки.
– Братва! – На баке появился инженер. – Все, кто свободен, айда за мной! В орудийных портах течь. Батарейную палубу заливает.
Цепляясь за ограждение, матросы гуськом стали перебираться к трапу, ведущему вниз. Шторм еще усиливался…
– Ваше высокоблагородие, снова течь в носовом подбашенном отделении, – доложили капитану первого ранга Бэру.
По гуляющей во все стороны палубе командир спешно отправился к месту происшествия. На баке «Осляби» суетился трюмно-пожарный дивизион. Все носовые помещения корабля были заняты снующими с уровня на уровень матросами. В руках инструменты, упоры, деревянные стойки.
– Двоих смыло за борт, одного задавило бревнами. Тяжело. Отправлен в лазарет, – взяв под козырек притянутой подбородочным ремнем фуражки, доложил командиру начальник дивизиона. – Много людей с ушибами, но работы не бросают.
– Убрать всех лишних с верхней палубы, – распорядился Бэр. – Что с течью?
– К сожалению, принимаемые меры результата не принесли. Помпы не справляются. Вода прибывает…
В это время на корме «Осляби» Ключевский, держась за стенки, выходил в коридор из адмиральской каюты. У запертой снаружи на ключ двери остался караулить матрос, исполнявший при Фелькерзаме обязанности вестового.
– Держи язык за зубами, – наказал матросу Сергей Платонович.
– Есть, вашбродь, – козырнул вестовой. И, сняв бескозырку, размашисто перекрестился прямо на тускло мерцающую лампочку аварийного освещения. – Прости, Господи, грехи наши тяжкие…
Шатаясь как пьяные, начали продвижение к центральному посту. Впереди, выставив перед собой саквояж, неловко балансировал доктор. Кое-как добравшись до трапа, повернулись лицами друг к другу.
– Значит, так, о случившемся пока никому ни слова. Бэру я доложу сам, – произнес Ключевский.
Доктор быстро закивал в знак согласия и, стянув головной убор, широко перекрестился. Полчаса назад в своей каюте скончался адмирал Фелькерзам…
После двух часов напряженной работы орудийные порты «Наварина» были законопачены на совесть. Проникшую внутрь судна воду благополучно откачали. Шолову пора было скоро заступать на вахту. В оставшиеся полчаса Егор, несмотря на строжайший запрет, все же полез на верхнюю палубу перекурить. Пробираться на бак в такую погоду было нечего и думать, поэтому кочегар с товарищами расположились прямо у комингса ведущего вниз люка.
– Гляньте, братцы, «Ослябя» заваливается! – вдруг закричал один из наваринцев. Забыв о буре, все подскочили к леерному ограждению. Егор вцепился в ограждение так, что побелели костяшки пальцев. Все напряженно вглядывались в разбушевавшийся океан.
– Фок-мачту, кажись, сорвало, – комментировали матросы периодически открывавшуюся им между набегающими валами картину бедствия.
– А крен-то, крен! Почти на борт лег!
– И носом зарылся.
– Куда ж его? Его же в сторону ото всех сносит!
– Да он не управляется, братва!
– А на эскадре-то в курсе? – вдруг осенило кого-то.
– Егор, дуй низами, доложи по команде…
Шолов не заставил себя просить дважды. Привычно вихрем слетел вниз по трапу, побежал, растопырив руки в стороны, по жилой палубе. Чуть не сбил с ног попавшегося навстречу старшего артиллериста броненосца. И пока тот возмущенно набирал воздуху в легкие, одним духом выпалил о виденном с «Ослябей». Артиллерист выдохнул, крякнул и поспешил в центральный пост. Егор поозирался кругом и рванул следом…
К следующей назначенной якорной стоянке корабли 1-й Дальневосточной эскадры собирались двое суток – так сильно потрепал и разметал их по океану шторм. Последним приполз броненосец береговой обороны «Адмирал Сенявин». Прождали еще сутки, приводя суда в порядок. Флагман, новейший эскадренный броненосец «Ослябя», так и не появился. В командование эскадрой вступил адмирал Вирениус, перенеся свой флаг с «Нахимова» на «Сисоя Великого». Под влиянием последних событий Вирениус ходил мрачнее тучи. Под стать было настроение и у всех на эскадре. Море успокоилось, и крейсера обшаривали квадрат за квадратом обратно по пройденному эскадрой за последний переход пути. Беспрерывно стучали аппараты беспроволочного телеграфа. Опрашивались встреченные по дороге иностранные торговые суда. Увы, все безрезультатно. По прошествии недели с начала поисков Вирениус собрал на «Сисое» командиров всех судов эскадры. С горечью констатировал, что потерю «Осляби» приходится признать свершившимся фактом. Адмирал обвел всех собравшихся суровым взглядом, глухо, но твердо произнес:
– Поход продолжается, господа! Выступаем завтра на рассвете…

20

Семен Семенович Цибулевич-Панченко был в последние месяцы угрюм и подавлен. Оно и неудивительно – история с аварией на броненосце «Орел», случившаяся несколько месяцев назад, вывела его из душевного равновесия. Да что там равновесие! Косвенно (слава богу, пока только косвенно!) пострадала его деловая репутация. Семен Семенович стал замечать, что некоторые двери, в которые он был до этой истории запросто вхож, стали закрываться перед журналистом. С любезными отговорками и под благовидными предлогами, но… закрываться. А это в его профессии самое скверное. И хоть была созвана комиссия по расследованию происшествия на «Орле», и потрудилась она обстоятельно, и были оглашены ее выводы, и в выводах этих не было ни слова о злом умысле, а говорилось лишь о небрежности, допущенной при постройке броненосца, терзали, ох, терзали душу Цибулевича тяжкие сомнения.
– Я абсолютно уверен в вашей непричастности, – совершенно искренне (уж в людях-то журналист разбирался!) говорил тогда во время расследования Семену Семеновичу тот капитан по фамилии, кажется, Вырин. – Но, возможно, в кругу ваших знакомых… Постарайтесь вспомнить…
Зачем, спрашивается, этот Вырин ему такое говорил, если официально комиссия сделала выводы о небрежности?
Семен Семенович сначала возмутился. А потом поручился, дал слово за всех, кто мог его посредством попасть на столь важный государственный объект. Больше его задерживать не смели…
– Будьте покойны, этот разговор останется между нами, – мягко заметил тогда капитан. Но Цибулевич уловил в этом замечании вполне недвусмысленный намек держать язык за зубами. А еще бы не держать – хоть капитан и не назвал своей должности, Семен Семенович людей на своем веку повидал, его не проведешь, сразу смекнул, что имеет дело с контрразведкой флота…
«Смекнул и помалкивай», – сам себя оборвал сейчас же журналист, направляясь по белоснежному Невскому в свой излюбленный ресторан. Кругом продолжались рождественские и набирали ход новогодние гулянья, на дворе наступил 1904 год, и начало января выдалось тихим и мягким, с легким морозцем и пушистым снегом.
В «Палкине» было довольно людно. Скинув свою роскошную даже по питерским меркам соболью шубу на руки служителю в гардеробе, Семен Семенович проследовал в абонированный им с некоторых пор отдельный кабинет. На столе, как обычно, его уже ждали дымящаяся чашечка крепчайшего турецкого кофе и свежие газеты. Предобеденные пристрастия такого уважаемого постоянного посетителя в ресторане изучили хорошо. Семен Семенович бухнулся в кресло, недолго полистал прессу и, подперев ладонью щеку, предался размышлениям.
Да, преподнес сюрпризы прошедший год! Размеренная жизнь Российской империи была основательно взбаламучена событиями вокруг нашего Дальнего Востока. Событиями, надо признать, противоречивыми. С одной стороны, наша возросшая активность в дальневосточных делах не могла не радовать. С другой стороны, огорчали наши неудачи. Ну как иначе, чем ошибками и промахами, а то и просто фатальным невезением не назвать, скажите на милость, происходящее вокруг 1-й Дальневосточной эскадры? Слава богу, корабли эскадры наконец дошли до Порт-Артура. Но какой ценой? Потеряли «Ослябю», новый броненосец, флагман. Позор! Но еще больший позор этот случай в Адене – надо ж было так замараться с тараном японского крейсера! Теперь европейские газеты пишут, что поделом досталось русскому броненосцу – мол, как говорят сами русские, Бог шельму метит. А последние пируэты Макарова? Судите сами: в канун Рождества адмирал забрал из Порт-Артура четыре новейших броненосца и пару легких крейсеров и не придумал ничего лучшего, как пуститься с ними в заграничное плавание по восточным морям. Отправился встречать «осиротевшую» 1-ю Дальневосточную эскадру. И что вы думаете – встретил? Как бы не так! Макаров и Вирениус разминулись в китайских морях подобно двум отчисленным за неуспеваемость гардемаринам-первогодкам. Еще один конфуз и опять на весь мир! Правда, снова был сильный шторм… В итоге еще и пострадал от шторма однотипный с «Ослябей» броненосец макаровского отряда «Пересвет». Пострадал так, что еле дотащился до китайского берега и теперь в море выйти без ремонта не может. Нечего сказать, всем доказали, что мореходные качества броненосцев этого проекта ниже всякой критики. В итоге Макаров торчит сейчас со своим отрядом в Шанхае – исправляет «Пересвет». Сидел бы уж лучше в Артуре, зачем поперся встречать? И это надежда нашего флота, лучший ум и прочая!.. Эх, и все напоказ, все в иностранных газетах освещено, все косточки перемыты, все в подробностях обмусолено.
Семен Семенович поворошил подшивку отечественной и иностранной прессы на своем столе. Выхватил взглядом один из последних заголовков – «Гибель русского броненосца подтвердилась». С неподдельной болью в сердце пробежал глазами заметку: на днях в Шанхай пришел французский торговый пароход. Французы подобрали в море двух человек с потерпевшего крушение «Осляби». Офицер и матрос несколько дней провели в открытом море, пока добрались до оживленных морских торговых путей и их шлюпку наконец заметили. Оба крайне истощены, рассказывают о гибели «Осляби» во время шторма. Моряки спаслись на сорванной с тонущего броненосца и чудом не опрокинувшейся шлюпке. Больше, к прискорбию, никого не спасли. Русских передали Макарову на флагманский броненосец «Цесаревич», где они и находятся в данный момент на излечении в лазарете. Правда, гостеприимные французы их за время пребывания на своем пароходе порядком откормили и сейчас потерпевшие кораблекрушение чувствуют себя вполне прилично. Адмирал Макаров от комментариев прессе отказался…
Семен Семенович откинулся в кресле. Форменный кошмар! Семьсот с лишним человек одним махом загубили. Погиб командующий эскадрой. Просто немыслимо! И опять-таки резонанс в мире…
Подали обед. Покушав без особого аппетита (всегда отменный аппетит стал в последнее время Семену Семеновичу изменять – надо полагать, на нервной почве), журналист закурил дорогую папиросу. Мысленно снова вернулся к делам дальневосточным. Ну и расклад получается! В Порт-Артуре из кораблей собралось одно старье. Наша сильная крейсерская эскадра под командованием адмирала Скрыдлова сосредоточилась во Владивостоке. Замысел хорош – угрожать в случае войны вражеским коммуникациям непосредственно на японских островах. Однако не есть ли это опасное распыление сил? Ну, крейсер «Олег» догнал-таки Вирениуса на последнем переходе – так это особой погоды не сделает. Макаров со своим отрядом застрял в Шанхае и еще неизвестно, сколько там проторчит – пишут, что на «Пересвете» объем ремонтных работ чрезвычайно велик. Броненосцы проекта «Бородино» до сих пор в стадии достройки, да и попробуй их еще с Балтики на Дальний Восток притащи! Пресквернейший расклад получается. Ведь если японцы в ближайшее время ударят, то размолотят все наши корабли по частям. А вероятность того, что ударят и притом ударят в самое ближайшее время, чрезвычайно высока. И о чем только в наших штабах думают…
«Стоп, – мысленно одернул себя Семен Семенович. – Хватит, поразглагольствовал. На то они и штабы, чтобы думать». В любом случае, будем следить за развитием событий. Такова профессия! И притом из соображений патриотизма…
Расплатившись по счету, Цибулевич вышел на Владимирский проспект. По нему в обе стороны сновали сани, запряженные бодрыми извозчичьими лошадками. Гуляли прохожие: одинокие, парами и целыми семьями с детьми. Со стороны Фонтанки весело ударил фейерверк. Разноцветные гирлянды огней побежали над крышами по вечернему питерскому небу. Столица гуляла, отмечая праздники. «Неужто может случиться война? – подумалось журналисту. – Да нет, даст бог, все же обойдется…»

21

– Война! Война! – гудел университет с самого утра.
Занятия в этот день ни в одной из аудиторий так и не начались – все обсуждали последние события. В полдень студенты толпами повалили на набережную. Народ стекался к Благовещенскому мосту. Там намечались патриотическая демонстрация и шествие.
– Вероломное нападение на русский флот в Порт-Артуре! – выкрикивали мальчишки-газетчики, сновавшие в толпе тут и там. – В результате ночной атаки подорваны два броненосца и крейсер!
Петя Веточкин поймал за рукав бойкого мальчугана, протянул ему мелочь и, махнув рукой на сдачу, торопливо развернул свежую газету, жадно впиваясь глазами в строчки. Японцы без объявления войны атаковали наш флот в Порт-Артуре! Высочайший манифест о состоянии войны с Японией… Отряду Макарова китайским правительством предложено по законам военного времени либо в трехдневный срок покинуть Шанхай, либо разоружить корабли и интернироваться… Патриотический подъем во всех городах и весях… Верноподданнические адреса от земств… Так, это уже не столь интересно. Петя сунул газету под мышку и стал проталкиваться в толпе. По слухам, собирались идти на Дворцовую, к Зимнему. Говорят, там перед народом появится сам царь…
Следующий день обсуждали события боя в Чемульпо. Занятия опять были сорваны, но никому за это не влетело. Почти все студенты, проявляя невиданное доселе единодушие, восхищались подвигом «Варяга» и «Корейца».
– Вы представьте, господа, двое против четырнадцати! – кричал щупленький паренек в студенческой тужурке, запрыгнув на кафедру, которую зачем-то положили на бок. – И не побоялись выйти, и сразились!
– И ни с чем вернулись, и корабли потеряли, – в диссонанс общему настроению заявил кто-то довольно громко из задних рядов.
– Зато честь не потеряли! – обрушились на критиковавшего со всех сторон.
– За честь и жизнь отдать не жалко! – бушевала учащаяся молодежь.
– Легко сказать… – бурчал одинокий оппонент, боком пробираясь к выходу из аудитории.
Через некоторое время почти весь курс, на котором учился Веточкин, распевал по-немецки: «Die Fahnen sind hoch, die Kanonen bereit…» Опубликованное австрийским автором в одном из мюнхенских журналов стихотворение о «Варяге» нашло моментальный отклик в России. Вскоре оформился и лег на музыку его русский перевод:
«Наверх вы, товарищи, все по местам…» По-русски студенты запели с еще большим воодушевлением…
Занятия в университете все же вернулись в нормальное русло. В один из дней, когда пары уже закончились, Петю окликнули в сумрачном коридоре:
– Эй, Веточкин!
Петя разглядел выступивших из полумрака своих бывших товарищей по кружку, в котором они в прошлый учебный год изучали труды немецких экономистов.
– Послушайте, Веточкин. – В заговорившем с ним Петя узнал того, кто критиковал наперекор всем в аудитории подвиг «Варяга» и «Корейца». – Не пора ли нам определить свои позиции?
– В каком смысле? – не понял Петя.
– Вы прогрессивный человек, Веточкин. У вас сильная теоретическая подготовка, мы с вами вместе Маркса штудировали, – сурово напомнили ему.
– Эта война империалистическая, – вступил в разговор еще один студент, тоже из кружковцев. – Российское самодержавие не должно в ней победить. Иначе все трудящиеся попадут в еще большую кабалу.
– А вы, Веточкин, в последнее время отдалились от прогрессивных идей. Нехорошо.
– Так что вы скажете, Веточкин? – Петю незаметно приперли в темный угол. – Вы с нами или нет?
– Я… – Петя поозирался вокруг и вдруг выпалил то, что в его собственной голове еще только неосознанно вертелось все эти дни, но до последнего момента целиком пока не обрело законченных форм: – Я ухожу добровольцем на фронт.
И в совершенно несвойственной ему манере сделал решительный шаг вперед, толкнув плечом загораживающих проход собеседников, у которых от такого оборота дела с удивлением пооткрывались рты.
– Дайте пройти, – твердо заявил Петя и, выбравшись в коридор, добавил невпопад: – Пожалуйста… Честь имею, господа!
– Ступайте, батенька, – заявил профессор Мигунин, которому Петя поведал о своих намерениях. – Разговоры разговаривать – невелика премудрость. А вот взять и сделать… Бог вам в помощь!
…В середине февраля 1904 года Цибулевич-Панченко присутствовал на одном из светских обедов, целью которых был сбор средств в помощь армии и флоту. Сюда явились сливки петербургского военного и морского обществ. Мелькали фраки представителей деловых кругов и роскошные платья женщин. Совершенно неожиданно журналист здесь встретил и Хлебникова. Штабс-ротмистр был одет с иголочки, наутюжен и напомажен, кошачьи усы весело топорщились над верхней губой расплывшегося в широчайшей улыбке рта. Закончив светскую беседу с каким-то морским чином, Хлебников, держа в руке бокал шампанского, подошел раскланяться с журналистом.
– Здравствуйте, дорогой Семен Семенович! Какие у нас в вами сплошь гастрономические случаются встречи, – пошутил ротмистр.
– Здесь цель отнюдь не чревоугодие, – отвечая на приветствие, заметил Цибулевич-Панченко.
– Безусловно! – Лицо Хлебникова моментально приняло самое серьезное выражение. – Достойнейшие люди жертвуют средства нашим героическим армии и флоту. Благородно. В высшей степени благородно!
– Как ваша командировка? – сдержанно поддержал разговор Панченко.
– Командировка? – вскинулся Хлебников. – Моя командировка прошла превосходно! Замечательных лошадок заготовили.
И, понизив голос, сообщил доверительно:
– Лошадки уже отправлены эшелоном на восток. Ну, вы понимаете… Скажу только вам, любезный Семен Семенович, я здесь тоже не задержусь. В самое ближайшее время – туда… – Хлебников сделал многозначительный жест головой.
– Понимаю, – покивал Панченко.
Хлебников поставил бокал, из которого, кажется, даже не пригубил, на столик. Произнес сочувственно:
– Вы выглядите уставшим, Семен Семенович.
– Да, дела…
Ротмистр выставил перед собой кисти рук с поднятыми вверх пальцами, энергично помотал ими перед журналистом:
– Даже не спрашиваю, Семен Семенович, даже не спрашиваю, что за дела! Все понимаю, решительно все! Время военное, любое неосторожное слово… Согласен с вами и полностью поддерживаю…
– Ну, так-то уж, может, и не надо, в самом деле… – стушевался журналист.
– Надо! Именно так и надо. Простите, Семен Семенович, вынужден откланяться – служба…
Цибулевичу-Панченко представили того морского чина, с которым несколько минут назад оживленно беседовал Хлебников. Как выяснилось из разговора, моряк недавно получил назначение на эскадренный броненосец «Слава».
– Есть ли шансы успеть закончить постройку и присоединиться к остальным броненосцам проекта «Бородино»? – поинтересовался Семен Семенович.
– Да, «Слава» в постройке отстает от своих собратьев. Приложим все усилия, чтобы успеть.
Выпили шампанского. Офицер, любезно улыбаясь, сообщил журналисту:
– Я уже рассказывал вашему другу штабс-ротмистру о том, как идут дела на броненосце. Господин Хлебников по секрету поведал, что вы пишете очередную статью, вот и интересовался по-дружески, так сказать…
– Моему другу?.. – промямлил Цибулевич.
– Он отрекомендовался вашим другом. Разве не так? – вскинул бровь офицер. – Вы так мило беседовали. Я наблюдал.
– Да, конечно, другу… Беседовали…
Возразить было нечего.

22

Егор Шолов сидел на баке броненосца «Наварин» и курил первую за сегодняшнее утро папиросу. Из-за отрогов высоких холмов, окружавших бухту, проглянуло неяркое зимнее солнышко, нисколько, однако, не согревая. Все же на душе стало чуточку теплее.
«Ну и закрутила с нами судьба-злодейка, – подумалось матросу, – да так, что и продыху нет…»
На Ляодунский полуостров 1-я Дальневосточная эскадра пришла в двадцатых числах января 1904 года. Избитый штормами, с облупившейся краской, разбитый и расшатанный, тяжело вполз броненосец «Наварин» на внутренний порт-артурский рейд. Не лучше выглядели и остальные суда эскадры. Буксирами заводили не способные передвигаться самостоятельно миноносцы. Слава богу, дошли…
Приборки на кораблях начались прямо в день прибытия. И лишь на третьи сутки стоянки команды начали партиями отпускать на берег. Получили увольнение и Шолов со своими товарищами-кочегарами. Все матросы были не первого года службы. Большинство, как и Егор, уже тянули лямку на восточной окраине империи и имели за плечами не один дальний поход. Но крайний переход через половину земного шарика выдался особенно тяжким для всех. Порт-Артур, из которого Шолов ушел на все том же «Наварине» полтора года назад, встретил их как добрых знакомых. Новый Артур, выстроенный по европейской планировке, прямо от причальной стенки сильно напоминал Кронштадт или Либаву. Что и говорить – город отгрохали самый современный. Прогулявшись по его улицам, заглянули в лавку торговой сети Соловья. Вышли с оттопыренными карманами и, скептически осмотрев чайные для нижних чинов, гурьбой отправились в Старый китайский город. Здесь ничего не изменилось – все так же чавкала под ногами грязь, стойким неприятным запахом разило от речки Лунхэ. Знакомый кабак китайца Вана стоял на прежнем месте. Только к старой глинобитной фанзе было пристроено русское резное крылечко, над которым красовалась надпись масляной краской «Добро пожаловать!». Начертание славянских букв сильно смахивало на иероглифы. Матросы расположились за не особенно старательно выскобленным деревянным столом, заказали рис с жареным мясом и китайской водки сули. Теперь можно было смело выкладывать принесенную с собой снедь. Хозяин не возражал – лишь бы у него было заказано хоть что-нибудь. Из-под бушлатов на стол перекочевали несколько бутылок смирновки, чайная колбаса, купленные днем на рынке пирожки. Не чокаясь, помянули ослябскую команду. Снова налили по полной чарке – теперь уже за окончание похода…
У Вана просидели до самого вечера. Перетащили к себе из-за соседнего столика фейерверкера крепостной артиллерии, поили его водкой и разговаривали за жизнь. Расстались лучшими друзьями. Потом зазвали к себе двух портовых рабочих. С ними же и поругались невесть отчего, но морды бить не стали – все-таки их двое, а матросов четверо. Зато на обратном пути уже в Новом городе крепко повздорили с сибирскими стрелками 27-го полка. Те в шинелях нараспашку вывалили гурьбой из чайной, но по их раскрасневшимся лицам и громким выкрикам было понятно, что употребляли они там отнюдь не чай. Со стрелками не поделили улицу, надо признать, весьма широкую. Наутро Шолов так и не смог вспомнить, за что съездил по уху стрелковому унтер-офицеру. До большой драки дело, слава богу, не дошло: из-за угла вырулил армейский патруль, и наваринцы поспешили ретироваться – остаться после первого же увольнения без берега не хотелось никому. На броненосец успели в срок.
На следующее утро в кубрик, куда Егор вернулся после подъема флага, заглянул машинный квартирмейстер:
– Шолов! Поступаешь в распоряжение старшего инженера-механика. Пойдете на склад краску получать.
– Есть! – Матрос быстро опорожнил ковшик с квасом, оставленный на рундуке заботливыми братками, заступившими на утреннюю вахту. Застегнул бушлат на все пуговицы, привычным движением сдвинул бескозырку набекрень и заспешил по жилой палубе в сторону офицерских кают.
Пока топали с инженером через город к портовому складу, прозванному Масляным Буяном за обособленность расположения, наблюдали весьма странные картины. Во всем Порт-Артуре чрезвычайно всполошились японцы. Надо сказать, их за всю русскую историю города всегда было здесь предостаточно. Владели японцы самыми мирными профессиями – были торговцами, портными, парикмахерами, прачками. Даже заправляли городским ассенизационным обозом. Работники они были добросовестные и никогда никаких нареканий не вызывали, все делали основательно и с неизменными любезными улыбками. Большинство прекрасно говорили по-русски. Теперь японские лавки и магазинчики закрывались один за другим. Товары распродавались за бесценок, чем не преминули воспользоваться местные обыватели. Вследствие этого на улицах было людно. Шагая мимо одной из заколоченных японских лавчонок, Шолов с недоумением прочитал написанное неровными русскими буквами объявление: «Я испугался и уезжаю». На дверях другого японского магазинчика красовалась табличка: «Закрыто по причине войны. Приносим извините».
– Что за ерунда, вашбродь? – Егор обернулся к шедшему рядом инженеру. – Какая война?
– Японцы галдят, что на днях начнется война, – усмехаясь и подкручивая ус, отвечал инженер-механик. – Весь город только о войне и судачит.
Когда возвращались ближе к вечеру со склада на броненосец, наблюдали презабавнейшую картину: на рейде стоял японский пароход. На него организованно грузились японские подданные. Будто институтки, шли по трапу парами японские девицы-мусмэ из артурского публичного дома.
– Братцы, как же мы теперь? – раздался веселый возглас из сгрудившейся у причала толпы солдат. Стрелки пришли поглазеть на происходящее. Тут же какой-то острослов из числа нижних чинов громко объяснил товарищу, как он будет обходиться без японских девиц. Солдаты оглушительно расхохотались всей толпой.
– Вот я вам, похабники! – пробирался к кому-то, грозя кулачищем, здоровенный фельдфебель в черном мундире с угловыми нашивками сверхсрочника.
Шолов непроизвольно хохотнул себе под нос и, перевалив поклажу на другое плечо, стал спускаться вслед за инженером на пирс. Там их уже ожидала шлюпка с «Наварина».
Еще день прошел в повседневных заботах: броненосец мыли, драили, подкрашивали, начищали до блеска все медные детали. Намаялись так, что после отбоя все свободные матросы повалились спать, как говорится, без задних ног…
А в ночь на 27 января 1904 года спавший сном младенца Шолов подлетел на своем рундуке вместе с нехитрыми матросскими пожитками. Егора швырнуло вниз, откуда-то из недр корабля послышался сильный треск. Мгновение спустя по броненосцу как будто пробежала мелкая дрожь, а затем раздался оглушительный взрыв. Шолова подкинуло и крепко приложило затылком о линолеум палубы. Пока все вскакивали на ноги, на рейде остервенело загрохотали орудия. Сунув ноги в сапоги и накинув бушлат прямо на тельняшку, Егор выскочил в жилую палубу и, прибежав к трапу одним из первых, стал карабкаться наверх. На рейде творилось невообразимое: в темноте бешено метались лучи прожекторов, выхватывая неясные силуэты кораблей. Взахлеб палила противоминная артиллерия, по-видимому, наугад. Куда-то в сторону моря лупили береговые батареи. Вскоре к ним присоединились орудия крупных калибров с кораблей эскадры. Разбрызгивая снопы огня, с воем прочерчивали пространство рейда вылетавшие из башен главных калибров броненосцев тяжелые «чемоданы», пропадая в непроглядной морской пелене. Громче всего остального шандарахнула по ушам носовая двенадцатидюймовка «Наварина». Броненосец закачался на якоре, а весь бак тут же заволокло белесыми клубами дыма.
«Чертов дымный порох», – мелькнуло в голове у Шолова.
К тому же «Наварин» стал вдруг резко оседать на нос.
– Подбили! Подбили! Тонем! – истошно заорал босоногий молодой матросик, выскочивший на палубу в одном исподнем.
На матросика коршуном налетел невесть откуда взявшийся боцман и с размаху так заехал ему по лицу, что беднягу буквально впечатало в стенку.
– Я те поору, – глухо процедил сквозь зубы боцман, оттаскивая за шиворот обмякшую фигурку в нательном белье обратно к люку в жилую палубу.
В свете мазнувшего по «Наварину» луча чужого прожектора Егор Шолов заметил, что верхняя палуба броненосца кишит полуодетыми людьми. Среди них протяжной трелью заливались боцманские дудки. Кое-кого унтер-офицеры приводили в чувство, лупцуя цепочками и линьками. С мостика в рупор раздалось повелительное: «По местам стоять!» Вскоре по трапам уже упорядоченно затопали в разных направлениях матросские сапоги. Постепенно плясавшие во всей округе лучи судовых прожекторов устремились в небо. Это означало прекратить стрельбу. Еще некоторое время ушло на то, чтобы остановить на кораблях особо увлекшихся комендоров. Беспорядочная канонада наконец прекратилась. На «Наварине» развели пары и дали малый ход. Зарываясь носом, броненосец медленно пополз на внутренний рейд и, развернувшись, приткнулся к отмели. В низах закипела работа – выясняли полученные повреждения и пытались их устранить. На верхней палубе остаток ночи все провели в напряженном ожидании. Прислуга у орудий противоминной артиллерии сменялась до рассвета каждые полчаса…
К утру выяснилось: в результате ночной атаки японских миноносцев подорваны броненосцы «Наварин», «Сисой Великий» и крейсер «Олег». На последнем в результате взрыва парами меленита отравилось около пятидесяти человек. Все три корабля повреждены очень серьезно и надолго выведены из строя. И только днем пришло сообщение: Япония официально объявила войну России…
– Н-да, хорош почин, – хмуро переговаривались матросы на «Наварине», обедая повахтенно.
– Ползли-ползли на нашем старичке через три океана, чтобы здесь мордой в песок уткнуться.
– «Олег» вон не полз – бежал. А теперь плавает с разорванным бортом, как дерьмо в прорубе. И братишек сегодня с него рядами выносили. Потравились от взрыва, упокой Господи…
– Новый крейсер, твою мать! – не выдержал кто-то, звезданув кулаком по подвесному столику.
– Тихо ты, бес – суп всем расплескал. Добавки не дадут, – загудели товарищи на буяна.
– И «Сисоя» подбили. Осел на корму по самую башню главного калибра…
– А еще «Ослябя», – напомнили осторожно.
– Ох, молчите, братцы, и так тошно…
Обед прервала повелительная трель боцманских дудок. Спешно допив прямо из мисок суп (не пропадать же добру, даже если и война теперь!), матросы разбежались занимать места согласно боевому расписанию. Баки с кашей так и остались неразобранными. В виду Порт-Артура показались многочисленные дымы. Главные силы японского флота пришли проверить результаты ночной работы своих миноносцев…
Японскую вылазку после такой суматошной ночи отразили на удивление бодро. Ожидавший, вероятно, большего, чем оно было на самом деле, расстройства в русских рядах, адмирал Того подошел к Артуру чересчур близко. При дневном свете береговые батареи Электрического утеса накрыли японскую эскадру со второго же залпа. Броненосец «Петропавловск», на котором держал свой флаг командующий эскадрой Тихого океана адмирал Старк, запестрел многочисленными сигналами. Стоявшие под парами неповрежденные русские корабли начали разворачиваться на внешнем рейде. Густо дымя трубами, строились в кильватер своему флагману броненосцы «Севастополь», «Полтава», «Николай I». За ними, несмотря на артиллерийский обстрел с моря, заспешили маленькие броненосцы береговой обороны, крейсера. Русская эскадра изготавливалась для боя. Перестрелка на доходившей до тридцати кабельтовых дистанции продолжалась чуть более получаса, причем были отмечены попадания с обеих сторон. Задрав носовые орудия главного калибра до максимального угла возвышения, помогал своим собратьям отражать неприятельскую атаку и «Наварин».
– Прекратить стрельбу! – орали в переговорные трубы из нижних отделений броненосца в боевую рубку. – Качка, слышите, качка – все наши пластыри с пробоины посрывало к чертовой бабушке. Вода поступает!
Вместо ответа – еще один залп главным калибром в сторону японцев.
– Прекратить стрельбу! – неслось по трубам снизу. – Слышите, пре-кра-тить!!!
От новых выстрелов «Наварин» опять содрогнулся всем корпусом, тяжело покачнувшись на отмели. Весь бак заволокло белыми клубами дыма – результат применения устаревшего дымного пороха. Но лишь только дым рассеивался, носовая башня делала очередной залп.
– На дальномере, не давать им расстояние! – кричал с верхнего мостика старший артиллерийский офицер. – Утопят нас, аспиды. Собственной стрельбой доконают…
Фразу старшего артиллериста оборвал новый залп. Слетев по поручням трапа вниз, застучал сапогами по палубе посыльный. Однако, прежде чем он достиг развоевавшейся башни, «Наварин» в который уже раз здорово встряхнуло. По ушам хлестанул резкий звук, а в сторону моря с воем пошли два очередных «чемодана».
– Гляди, гляди, попали, – радостно схватил Шолова за рукав наблюдавший вместе со всеми за стрельбой своего броненосца матрос.
– Молодцы, братва, – одобрительно гудели собравшиеся на палубе матросы. – Так их, мы в долгу не останемся…
Японцы убрались. Выходившая в море русская эскадра в полном составе возвращалась на рейд. По палубе «Наварина» провели под конвоем командира носовой двенадцатидюймовой башни мичмана Пухова. За самовольную стрельбу мичман схлопотал трое суток ареста.
– Здорово вдарили, вашбродь, – провожали мичмана одобрительными репликами матросы.
Пухов поднимал очи к небу, не отвечал ничего, но по виду его нельзя было сказать, что мичман особо расстроен. Воду из нижних отсеков снова откачали…
А потом в феврале начались атаки брандеров. Ночами японцы пытались закупорить перебравшуюся на внутренний рейд Порт-Артура русскую эскадру, затопив на фарватере груженые пароходы. Брандеры перли как очумелые, иной раз по нескольку штук за ночь. Их расстреливали с берега, но они упорно держали выбранный курс, пока не подвергались полному уничтожению. Приткнувшийся у самого выхода в море «Наварин» оказался на передовой линии борьбы с японскими пароходами. Осознав, что быстро вернуть броненосец в строй не удастся, его покрепче усадили на отмель при помощи буксиров. И теперь «Наварин» отчаянно палил из всех своих орудий левого борта, а при необходимости и из обеих башен главного калибра.
У кочегара Егора Шолова в связи с аварийным положением корабля прямых обязанностей поубавилось. После отражения одной из ночных японских атак Шолов вызвался добровольцем в призовую партию – осмотреть поврежденный брандер, сбитый с курса огнем русской артиллерии и выбросившийся на берег. Шлюпка отвалила с «Наварина» на рассвете. Прошли через узкую часть фарватера и стали загребать к покореженному японцу, наполовину лежащему на берегу. Силуэт неприятельского судна уже был хорошо различим, когда по шлюпке открыли огонь. Над головами засвистели пули. Матросы непроизвольно вобрали головы в плечи.
– С кормы бьет, вашбродь, – определил Шолов, обращаясь к командовавшему вылазкой мичману Пухову.
– Сдавался бы, дурак, чего кочевряжится, – произнес кто-то в шлюпке.
В тот же миг в борт ударили пули, расщепив древесину, а еще через мгновение один из матросов, вскрикнув, схватился за простреленное плечо.
– Сдавайся, черт! – кричали японцу из подвалившей почти к самому пароходу русской шлюпки. В ответ – отчаянная пальба.
– Все, ребята, выносите его к едрене фене, – потерял терпение Пухов.
Матросы, прихватившие с собой винтовки, открыли огонь по пароходу. Через несколько секунд с кормы парохода, взмахнув руками, плюхнулась за борт фигура в японской морской блузе.
Забрались на пароход. Осмотрели его с винтовками наперевес. Наткнулись на несколько японских трупов. По всей видимости, эти японцы погибли еще ночью от нашего артиллерийского огня. Больше на пароходе живых не было. В разгромленной рубке Шолов обнаружил пулемет системы «максим» с замятым кожухом.
– Вашбродь, дозвольте забрать? – обратился к Пухову, кивнув на пулемет.
Мичман прищурился:
– Он же неисправен.
– Поправлю, – уверенно заявил Шолов. – Я до флота на Путиловском заводе слесарил.
– Питерский… – заулыбался Пухов. И, подмигнув Егору, закончил: – Забирай!
– А ну, братва, пособи, – берясь за трофей, проговорил Егор.
Общими усилиями пулемет перетащили в шлюпку. Больше на пароходе ничего интересного не обнаружилось. Убедившись в его полной непригодности к плаванию, Пухов скомандовал возвращаться на «Наварин». Пулемет Егор пристроил на ремонт в корабельную оружейку.
– Возись, коли охота, – пожал плечами седоусый трюмный старшина, в ведении которого находилась оружейка.
Припомнив мысленно события последних недель, Шолов хмыкнул. Подумалось: «Ничего, прорвемся!» Выкинув окурок за борт, Егор отправился налаживать пулемет.

23

Вырин вернулся в свой кабинет и притворил за собой входную дверь. Налил из графина в стакан холодной воды, расстегнул ворот мундира и, коротко выдохнув, залпом опрокинул стакан в рот. Признаться по чести, он бы лучше сейчас опрокинул одним махом стакан чего-нибудь покрепче.
Пять минут назад закончил бушевать адмирал Рожественский. Таким Зиновия Петровича Вырин еще не наблюдал никогда. Сказать, что адмирал был взбешен, означало не сказать ничего. Видавший всякие виды, Вырин стоял навытяжку в кабинете Рожественского, то и дело вбирая голову в плечи. Это был разнос. Форменный. С размаху грохал об стол здоровенный кулачище адмирала. Скрюченные пальцы адмиральской руки на этот раз все же сгребли с зеленого сукна столешницы мраморное пресс-папье. Не задумываясь ни секунды, Рожественский зашвырнул означенную канцелярскую принадлежность прямиком в застекленную дверцу книжного шкафа. Со звоном брызнули на ковер осколки стекла. Стоявшая на полке модель парусного фрегата переломилась пополам. Глянув на беспомощно завалившийся боком миниатюрный парусник, Вырин судорожно сглотнул. Сейчас лучше было продолжать молчать. На шум раскрылась дверь кабинета, из-за нее показалось испуганное лицо дежурного офицера.
– Во-о-он! – как раненый бык на испанской корриде, просипел Рожественский, сверкая налитыми кровью белками глаз.
Офицер клацнул зубами и поспешил убраться назад в приемную.
Сегодня утром прямо в доке Балтийского завода прогремел взрыв на строящемся эскадренном броненосце «Слава». Взорваны котлы, разнесено в клочья машинное отделение. Весь напряженный график работ полетел псу под хвост – теперь о принятии «Славой» участия в текущей войне не может быть и речи. Имеются человеческие жертвы из числа заводских рабочих. Двух мнений быть не может – очевидная диверсия. В последние месяцы все силы и средства были брошены на то, чтобы пятый броненосец проекта «Бородино» успел присоединиться к своим собратьям, заканчивающим в Кронштадте приготовления к походу на Дальний Восток. Уже ни для кого не было секретом – к отправке на театр боевых действий готовилась 2-я Дальневосточная эскадра под командованием самого адмирала Рожественского. Слава богу, ликвидировали последствия аварии на «Орле», так теперь взрыв на «Славе»… А ведь были реальные шансы ввести новый броненосец в строй вовремя.
– Я теряю корабли за тысячи миль от Японии! – гремел Рожественский. – Это как называется?! Что у вас за служба такая, я вас спрашиваю?
Вырин чувствовал, что вопрос риторический, ответа не требует и лучше пока помолчать дальше. Что капитан и сделал. И был прав.
– Это не служба, это черт знает что! Черт знает что! – Сам же и отвечая, Рожественский мерил кабинет широкими шагами. Подойдя к столу, поскреб по его поверхности пятерней. С явным огорчением кинул взгляд на застрявшее в разбитой дверце шкафа пресс-папье – больше швырнуть было нечего.
– Что у нас вообще творится? – Опять риторический вопрос в преддверии продолжения монолога. И, повернувшись на каблуках, адмирал продолжал:
– Взрывают министров, стреляют губернаторов, грабят банки! Эти люди забыли все – долг, совесть, веру, мораль! У них, видите ли, своя вера и новая мораль! Идейные дураки или продажная сволочь! А сейчас идет война, понимаете, вой-на! – последнее слово Зиновий Петрович произнес раздельно. Подойдя вплотную к Вырину, проговорил неожиданно тихо, но внятно:
– Это звенья одной цепи. Не питайте себя иллюзиями, будто бы наше внутреннее положение и конфликт на окраине империи никак не связаны. Еще как связаны! И от военных неудач т а м, з д е с ь так полыхнет… Готовится грандиозная провокация для всей России. Нам мешают любыми средствами, не гнушаясь ничем. И пойдут на все. Но только я не дам загубить дело, порученное мне самим Государем. Эту войну надо выиграть. Ясно?!
– Так точно! – наконец выпалил вслух Вырин то единственное, что посчитал уместным в данной ситуации.
Рожественский издал нечто похожее на утробное рычание, борясь с собой. Несколько совладав с эмоциями, адмирал произнес:
– Даю вам три дня. Через три дня вы должны мне найти тех, кто это сделал. Я их на рее повешу…
Вырин налил еще стакан воды. Отпил половину, поставил обратно на серебряный поднос. Вдохнул-выдохнул и решительно застегнул воротник мундира. Итак, время пошло…
Первым делом Вырин запросил все материалы о недавней аварии на «Орле». И хотя в случае с «Орлом» однозначно доказать злой умысел не удалось, Вырин интуитивно чувствовал – между двумя происшествиями есть связь. Надо только хорошенько покопаться… Несколько часов капитан просидел за бумагами, внимательно еще раз вычитывая наряды на работы, накладные, согласования, предписания, отношения. Отдельно шли листы дознания. В них содержались выписки из личных формуляров лиц, посещавших строившиеся броненосцы не по прямым служебным обязанностям. Фотографии, описания внешности, результаты агентурных наблюдений, любезно предоставленные коллегами из жандармского отделения. Капитан изучил все, включая отчеты филеров. Когда принесли документацию по «Славе», собранную в течение дня, за окнами уже давно горели фонари. За весь день Вырин ни разу не поднялся из-за рабочего стола. Обедать не ходил, а лишь, придвинув к себе графин, выпил до дна всю воду из него. И все. До рассвета продолжалось изучение материалов по «Славе» и их сопоставление с делом «Орла». Ничего подозрительного на первый взгляд. И на второй. И на третий тоже… К утру Вырину все же показалось, что он нашел зацепку. Ну, по крайней мере, подобие зацепки. В строительных работах на «Орле» и «Славе» принимала участие одна и та же контора – в документах она значилась как некая «Артель Мочалина». Согласования, разрешения, рекомендации, деловая репутация, приложение казенных печатей – все у артели было безупречно. Но она была единственной конторой, фигурировавшей в деле каждого из двух пострадавших броненосцев. У Вырина родился план проверки своих предположений, весьма экстравагантный. Впрочем, других вариантов все равно не было, хоть ты тресни…
На следующий день капитан, едва проспавший на диване у себя в кабинете пару часов, был тем не менее свеж, чисто выбрит, благоухал французским парфюмом, а неброский, но дорогой гражданский костюм был отутюжен безупречно. Вырин держал путь на Петербургскую сторону. Полчаса назад он телефонировал из Адмиралтейства жандармскому полковнику, с которым поддерживал деловые и дружеские контакты, и изложил ему вкратце свой замысел.
– Что, вот так прямо и явиться? – хмыкнул на другом конце провода полковник, выслушав Вырина. – Как говорится, попробовать заполучить на шарманку?
– Именно, – отвечал в трубку капитан. – Они располагаются на Большой Дворянской, записывай адрес…
Условились, в котором часу встретиться по названному Выриным адресу. Когда капитан, согласно договоренности, подходил к дому, над одним из подъездов которого висела узорчатая кованая вывеска с буквами «Артель Мочалина», жандармский экипаж посреди улицы бросился ему в глаза тотчас. Вырин удовлетворенно улыбнулся. По углам дома стояли чины жандармерии, проходной подъезд, куда вошел капитан, с двух сторон находился под надежной охраной. Жандармский полковник встретил Вырина и проводил его в помещение конторы Мочалина.
– Ну вот они, голубчики, – указал на двух молодых людей в студенческих тужурках полковник. Один, совсем молодой, выглядел затравленным и постоянно нервно озирался. Другой, постарше, сидел на стуле с надменным выражением лица, закинув ногу на ногу. Студентов стерегли несколько нижних чинов.
Вырин оглядел задержанных.
– И это работники артели? – спросил, когда вдвоем с полковником они прошли в соседнюю комнату.
– В том-то и дело, что официально – нет. Мочалин мужик серьезный, – рассказывал Вырину полковник, – и работники у него проверенные. Тут я справки навел. Эти двое студиозусов заседают этажом ниже, в полуподвальчике. У них там что-то навроде кружка. Читают книжки, запрещенные, разумеется, – тут полковник широко улыбнулся, – потом обсуждают – в общем, все в духе времени.
Вырин внимательно слушал.
– Но книжки это ерунда, – махнув рукой, продолжал полковник. – Один из мочалинских десятников то ли предложил мальчишкам подхалтурить, то ли они сами напросились. Дескать, ребятки бедствуют, в подвале ютятся, он и решил помочь, добрая душа. В общем, факт тот, что они несколько раз оказывались на обоих броненосцах.
– Любопытно. Но само по себе пока ничего не доказывает.
– А теперь самое интересное, – интригующе понизил голос полковник. – Когда мои молодцы согласно нашему с тобой уговору с шумом и гиканьем на всю улицу ввалились к господину Мочалину, студень из подвала ударился в бега. Тот, что помоложе. Мы о них понятия не имели и, как догадываешься, и заходить-то даже к ним не собирались. Выскочил из-под лестницы, оттолкнул урядника – и жару! Отловили уже в соседнем дворе. Так и познакомились. А, каково?
– А вот это очень любопытно, – вскинул брови Вырин.
– Ну а все, что я тебе рассказал перед этим, выяснилось уже позже. Сдается мне, твои клиенты эти двое. Вытащил ты, Афанасий, свой фант. Один из тысячи, а вытащил.
– Поглядим. Спасибо тебе.
– Да ну… – отмахнулся полковник.
– Давай так: ты потряси до конца Мочалина и контору. Но, думаю, ничего особенного уже не вытрясешь. А я с твоего позволения прогуляюсь к кружковцам в подвальчик. Приведи мне их по одному, будь любезен. Сначала старшего. Но прежде зашли опросные листы каждого. Это я подожду. – И, будто оправдываясь, Вырин сморщился, проводя ребром ладони себе по шее: – Веришь, вообще времени нет…
– Верю, – понимающе кивнул полковник. – Сделаем.
Когда постучали в дверь, Вырин отодвинул в сторону опросные листы. В полуподвальчик ввели старшего студента. Капитан, осмотревший к тому времени каморку и убедившийся, что выход из нее только один, а в окна не выпрыгнуть, жестом отправил охрану за дверь.
– У вас тут целая библиотека, – произнес Вырин, ставя обратно на полку отпечатанную типографским способом брошюру. – И издания сплошь запрещенные.
– По одному экземпляру. Для личного прочтения. Факта распространения нет, – низким голосом уверенно отчеканил студент и спокойно усмехнулся: – Все законно.
– А вы, я вижу, человек опытный.
– Я студент юрфака. – Молодой человек посмотрел на Вырина с чувством открытого превосходства. Потом так же спокойно низким голосом произнес. – Желаете задавать вопросы, извольте…
Да, здесь в подвальчике собираются студенты и рабочая молодежь. Факультативные занятия, кружок, если желаете. Имеем право. Ах, вы не об этом?.. Работал ли у Мочалина? Да, подрабатывал от нужды подсобником. Ну, так не воровал ведь… Корабли? Были заказы на кораблях, кажется. Что за корабли? В кораблях не разбираемся, уж извините… Нет, не особо часто, несколько раз… Что-нибудь необычное? Да нет, работа как работа…
Студент держался на удивление уверенно.
– А что же ваш товарищ от жандармов в бега ударился? – задал последний вопрос капитан.
– А я почем знаю? Может, за папиросами сбегать собирался. – В лицо Вырину откровенно рассмеялись…
В разговоре со вторым студентом Вырин пошел ва-банк.
– Здравствуйте! Присаживайтесь, пожалуйста, – указал жестом на стул второму юноше Вырин, когда они остались наедине. И таким же ровным голосом произнес негромко:
– Ну расскажите, батенька, как вы испортили корабли…
Мальчишка отшатнулся, широко раскрыл рот, судорожно хватая воздух, потом закрыл лицо ладонями и затрясся в рыданиях. Совершенно по-детски. Вырин вздохнул и присел рядом…
Капитан прекрасно отдавал себе отчет, что ему просто сказочно повезло в этом деле. Действительно, вытащил свой фант один из тысячи. Пустяковая, в принципе, зацепка привела к такому результату. Вряд ли стоит полагаться на подобное везение в дальнейшем. Но как бы там ни было, нужно было продолжать расследование. Причем спешно, по горячим следам.
Из сбивчивых показаний второго студента картина вырисовывалась следующая. Примерно в середине прошлого года они начали подрабатывать на заказах у Мочалина. Официально устроены не были, так, подсобников подменяли, если те заболеют. К аварии на «Орле» мальчишка уверял, что не причастен. Товарищ его, ныне задержанный, тоже был удивлен, что броненосец после их рабочей смены завалился. По крайней мере, уверял, что удивлен. Ничего худого он сам на «Орле» не делал…
– Допустим. Дальше.
Но объект государственный, а они не оформлены – сговорились, что у Мочалина на корабли пока проситься больше не будут.
– А вы нарочно просились на «Орел»? – задал вопрос внимательно слушавший Вырин.
– Да, собственно, договаривался с артельщиками товарищ. За нас двоих, – отвечал студент.
– На «Славу» тоже товарищ устроил?
Студент закивал и, всхлипнув, вдруг вскочил со своего места и заголосил:
– Я думал, что никто не пострадает… Это должен был быть не такой взрыв, а всего лишь демонстрация. Наверно, не рассчитали… – И неожиданно с пылкой убежденностью продолжил: – Простому народу не нужна империалистическая война. Надо было привлечь внимание, чтобы показать это всем.
– Вы думали, что никто не пострадает… – задумчиво поцокал языком Вырин. – На «Славе» погибли двадцать восемь рабочих, за благо которых вы так радеете. И еще пятьдесят четыре ранены. Знаете, что вам за это будет по законам военного времени?
Студент моментально сник. Нервно дернулся, сглотнул и облизал языком пересохшие губы.
– Меня расстреляют? – спросил глухо.
– Нет, что вы, никоим образом, – отрицательно покачал головой Вырин. – Вас повесят.
Закрыв лицо ладонями и уронив голову на колени, мальчишка расплакался навзрыд. Вырин мягко взял его за кисть и спросил сочувственно:
– Хотите сохранить себе жизнь?
Подняв голову и размазывая по лицу кулаками слезы, студент усиленно закивал. Неожиданно крепко сжав его руку, Вырин дернул мальчишку, разворачивая его к себе:
– Где взяли взрывчатку? Кто грузил? Адрес? Кого там видели? Как пронесли на корабль? Кто присутствовал? Говорите, быстро!.. – жестко чеканил вопросы капитан.
Выяснилось, что мешки грузили с пакгаузов на московской ветке железной дороги, в одном тупике за Лиговкой. Потом подводами доставили на Балтийский завод. По накладным все было оформлено как оборудование для машинного отделения броненосца, якобы прибывшее эшелоном из Ярославля. Документы выправил один приказчик, он же и отгружал. Артельщики Мочалина, что получили и везут взрывчатку, разумеется, не знали.
– Опишите приказчика, – потребовал Вырин.
– Да обычный приказчик, – шмыгнул носом, подбирая сопли, студент. – Рубаха цветастая, жилет, в сапоги бутылками шаровары заправлены. Молодой. Что еще? Усы забавные, как у кота…
– Раньше его где-нибудь видели?
Допрашиваемый напрягся, сосредоточенно вспоминал:
– Видел, но похожего.
– Это как?
– Когда мы на «Орле» работали, ну еще в том году, на броненосцы делегация приезжала. Чины всякие важные, журналисты. Этот приказчик на одного офицера похож, что с той делегацией ходил.
– Ну-ка, опишите мне его еще раз поподробнее… Адреса его, конечно, не знаете?
– С ним товарищ договаривался. Там квартира нанятая. Тоже где-то на Лиговке. Я в ней не был, честно…
– Верю. Ладно. С товарищем вашим распрекрасным мы еще потолкуем.
Второй раз старшего студента допрашивали уже в присутствии жандармов. Собственно, допроса не вышло – заявив, что ничего не скажет, он с каменным лицом отвернулся к стене.
– Ка-а-к вам будет угодно, – тоном, не предвещающим ничего хорошего, протянул жандармский полковник.
– Адрес. Позарез нужен адрес квартиры на Лиговке, – шепнул полковнику Вырин, когда арестованных студентов грузили в жандармский экипаж…
Вернувшись в Адмиралтейство, Вырин еще раз порылся в материалах по делу «Орла». Найдя нужный документ, пробежал его глазами, откинулся на спинку кресла и удовлетворенно покивал головой. Описанный студентом приказчик действительно очень походил на одного из офицеров, посещавших в прошлом году, правда, броненосец «Бородино». Тогда навели справки обо всех промелькнувших в деле лицах, но этот офицер никаких подозрений не вызвал. «Штабс-ротмистр Хлебников», – прочитал Вырин чин и фамилию офицера. Вызвал помощника:
– Принесите мне формуляр Хлебникова.
Через пятнадцать минут Вырину зачитывали полученный еще в ходе «орловского» расследования формуляр:
«Хлебников, штабс-ротмистр… Закончил Николаевское кавалерийское училище. Последнее место службы – Дальний Восток. Образцовое выполнение обязанностей на КВЖД. Участник подавления боксерского восстания в Китае… Боевой офицер, был ранен. Награды: орден Св. Анны, Св. Станислава с мечами и бантом… Характеристики только самые положительные… Смел, находчив, решителен».
Вырин в задумчивости потер подбородок. Произнес:
– А запросите-ка о нем в полк…
Поздним вечером помощник спешил по гулким коридорам Адмиралтейства к кабинету Вырина. С Дальнего Востока телеграфировали ответ:
«Штабс-ротмистр Хлебников пропал без вести в марте прошлого года при выполнении служебных обязанностей в районе станции Пуландян…»
Пробежав глазами телеграмму, Вырин схватился за трубку телефонного аппарата. На другом конце раздался усталый голос жандармского полковника:
– Есть адрес квартиры на Лиговском. Только что, гм… получен, наконец. Записывай…
– Тихо, братцы, вот теперь тихо! Ради Христа, не шумите, – вполголоса приговаривал Вырин. Цепочка фигур кралась в ночной темноте вдоль одной из стен двора-колодца, расположенного на Лиговском канале. От подъезда отделились две фигуры: вислоусый городовой при шашке и с револьвером на шнуре и дворник-татарин. Первый, брякнув шашкой, вытянулся и взял под козырек жандармскому полковнику, а второй зашептал:
– Здеся они, здеся. Никуды не отлучались.
– Еще выходы из квартиры есть? – осведомился полковник.
– Есть, есть. Я покажу, – закивал дворник.
Отправив часть людей во главе с городовым вслед за дворником, Вырин и полковник стали подниматься с остальными по парадной лестнице. У нужной двери остановились. Тишина была полнейшая – весь дом спал. Лишь вверх по лестнице ближе к чердаку мяукала кошка.
– От неладная, учуяла-таки, – прошептал один из нижних чинов.
Полковник приложил палец к губам. Вырин вопросительно кивнул на дверь. Жестами и гримасами на лице озвучил немой вопрос – чем, дескать, будем ломать? Полковник самодовольно улыбнулся краешком рта и, держа двумя пальцами за кольцо, продемонстрировал связку ключей.
– Дворник, – пояснил почти беззвучно, но сильно артикулируя.
Вырину вдруг стало смешно и он тоже чуть улыбнулся. Тихо щелкнул дверной замок… Секунду спустя дверь с шумом распахнулась и по коридору загрохотали, уже не таясь, солдатские сапоги. Нижние чины с револьверами наизготовку быстро растеклись по всем помещениям квартиры. Обшарили комнаты, кухню, откинули портьеру в коридоре. За ней оказалась дверь в кладовку. Выставив перед собой оружие, распахнули и ее – никого. Из дальнего угла квартиры раздались голоса – встретились с группой, поднимавшейся по черной лестнице.
– Черт! – громко выругался полковник.
Вырин быстро прошел на кухню. Форточка была распахнута настежь, а металлический поднос еще дымился.
– Он был здесь, – поворошив перчаткой тлеющую бумажную массу, определил капитан. – Минуту назад был.
– Гляньте, вышвысбродь, еще дверца, – подал голос стоявший за кухонной плитой нижний чин.
– Почему не перекрыли?! – взревел полковник, подлетая к унтер-офицеру, командовавшему обходной группой.
– Так перекрыли, – пятясь от своего начальника к окну, объяснялся унтер-офицер. – Ахмет, дворник, с ребятами через каморку истопника шел…
– За мной, – выхватывая из-под пальто револьвер, устремился в третью дверь Вырин. Лестница вниз была неудобной и крутой. Да к тому же грязной и скользкой – сразу было видно, что ей давно не пользовались. Вырин бежал по серпантину закругленных ступенек, спиралью уходивших вниз, обтирая пальто об осыпающуюся штукатурку влажных стен. Чуть выше тяжело сопели спускающиеся следом чины жандармерии. Первая фигура в черном мундире просто сидела на ступенях, немного привалившись к стене. Револьвер, из которого не успели произвести ни одного выстрела, повис скобой на откинутом указательном пальце мертвой руки, в ногах валялась упавшая бескозырка. Что жандарм мертв, Вырин понял сразу и, просто перемахнув через него, припустил вниз по лестнице с удвоенной силой. На второе тело капитан наткнулся уже в сереющем проеме двери, выходящей во двор. «Проклятье, и этого зарезали без звука!» – только и успел отметить про себя Вырин, когда в дверном проеме на долю секунды мелькнул темный силуэт. И тут же, оглашая весь двор прыгающим хрипом, зашелся офицерский свисток дворника Ахмета. Держа револьвер наизготовку, Вырин осторожно выглянул наружу, а затем упруго подался всем телом вперед. Бежавший по двору человек быстро оглянулся на ходу и, как показалось Вырину, лишь слегка коснулся ладонью оказавшегося у него на пути дворника. Свист оборвался на высокой ноте – бедняга Ахмет, кувыркаясь, полетел на брусчатку двора. Недолго думая, Вырин вскинул револьвер и открыл огонь по удаляющемуся беглецу. Пули гулко запели в колодце двора, одна из них раскрошила штукатурку на закругленной стене арки, в которую мгновение спустя забежал преступник. Хлопнула дверь подъезда. Догоняя капитана, по двору неслись жандармы. С Выриным поравнялся городовой, держа в одной руке револьвер, а в другой зачем-то обнаженную шашку. Когда заскочили в арку, прямо из темноты визжащими светлячками навстречу полетели пули. Лязгнул упавший на брусчатку револьвер. Схватившись за живот, споткнулся нижний чин рядом. За спиной у Вырина, присев на корточки, напряженно всматривался в темноту городовой, опустив шашку и тяжело дыша. Короткой перебежкой капитан переместился из-под арки за угол соседнего дома. Боковым зрением успев заметить перелезающую через ограду фигуру, высунулся из-за угла и несколько раз выстрелил в направлении замеченного человека. У ограды раздался сдавленный вскрик. Не опуская револьвера, Вырин устремился к ограде, когда выпущенная практически с десяти шагов пуля попала ему в плечо. Капитан укрылся в дверной нише подвернувшегося по пути подъезда. Он почти слился с выщербленной каменной стеной, прижимая ладонь к простреленному плечу. Стрелявший человек как ни в чем не бывало ловко перемахнул через ограду и, петляя, побежал в сторону железнодорожных строений. Когда Вырин схватился за решетку ограды, беглеца уже и след простыл. Капитан попытался подтянуться, но раненая рука не слушалась. Подскочил городовой с шашкой наголо.
– Ушел, – тяжко выдохнул Вырин и осел на фундамент ограды, так и не перебравшись на другую сторону. Сквозь его пальцы и по рукоятке револьвера липкими струйками сочилась кровь.
Городовой полез было на ограду, прямо как был, с шашкой и наганом в руках.
– Поздно уже, упустили, – остановил его снизу Вырин. Поморщившись, оглядел грузную запыхавшуюся фигуру рядом с собой. – Убирайте вашу селедку, бесполезно теперь шашкой махать…
Вбежавший через полминуты во двор с остальными жандармами полковник быстро оценил обстановку и громко помянул второй раз за эту ночь нечистую силу:
– Ч-че-о-орт! – раскатисто прогремело среди ночных домов.
Вырина перевязали на квартире, куда вернулись производить обыск. Жандармский полковник был мрачнее тучи – двое убитых, двое раненых, из них один тяжело. Преступнику удалось скрыться. Да еще на кухне жалобно подвывал дворник Ахмет, утирая мокрым полотенцем разбитые губы и шамкая ставшим сегодня спереди беззубым ртом. Свистеть в свисток ему теперь долго не придется…
На квартире не обнаружили практически ничего достойного внимания. Были найдены только некоторые предметы мужского гардероба и… абсолютно никаких бумаг. Ни листочка. Лишь в ящике стола лежала небольшая шкатулочка. Высыпав из нее на стол ордена, Вырин здоровой рукой разложил их на столешнице. Ленточка ордена Св. Станислава была в бурых пятнах. Кровь, причем застарелая.
«Эх, Царствие тебе Небесное, штабс-ротмистр Хлебников, – произнес мысленно Вырин. – Далеко отсюда сложил ты свою молодецкую головушку…»
На следующий день в морской форме и с рукой на черной перевязи капитан Вырин стоял навытяжку в кабинете адмирала Рожественского, только что закончив доклад о проведенном расследовании. Адмирал долго молчал. Подошел к дверце сокрушенного им накануне шкафа. Стекло было вставлено новое, а вместо разбившейся модели парусника стоял искусно исполненный в миниатюре макет броненосца типа «Бородино».
– Как вы себя чувствуете, Афанасий Николаевич?
– Спасибо, ваше превосходительство, все в порядке.
Рожественский задумчиво посмотрел на модель броненосца:
– Вторая эскадра собралась в Кронштадте. Скоро уж выходим, слава богу…
Вечером Вырин сидел в маленьком кафе на Петербургской стороне с жандармским полковником. Немногословно обсудили последнее дело.
– Выражение-то какое подобралось – «террористический акт», – имея в виду случившееся на «Славе», произнес полковник. И, покачивая перед собой коньячный бокал, будто бы попробовал слово на вкус: – «Теракт». Господи, с какой еще заразой мы в России-матушке столкнемся…
От последних дней у Вырина остался тяжелый осадок:
– Эх, перевестись бы от этой заразы на корабль. Хоть на миноносец, хоть на канонерку, да хоть на буксир. Там все понятно: вот ты, а вот враг.
– Устал ты, Афанасий.
Вырин грустно усмехнулся уголком рта, слегка кивнул согласно и чуть пригубил свой коньяк.
– Но кто-то же должен бороться с заразой здесь, дома, – серьезно заметил полковник. – Иначе все заболеем. А дом надо содержать в чистоте.
При последних словах собеседника Вырину отчего-то представился дворник Ахмет, пострадавший минувшей ночью. И, несмотря на весь драматизм произошедшего на Лиговке, капитан все же улыбнулся.

24

Армада японского Объединенного флота третий месяц находилась в районе островов Эллиот. С началом войны этот квадрат был избран японским командующим в качестве операционной базы для ведения боевых действий против Порт-Артура. Стоя на якоре, дымили трубами махины броненосцев, непрерывно вели дальнюю и ближнюю разведку крейсера, каждую ночь уходили в рейды к берегам Ляодуна отряды миноносцев. Между стоящими на якорях главными силами регулярно сновали транспорты с углем и всеми необходимыми припасами – служба снабжения была поставлена и действовала образцово. Флот Микадо не только безраздельно господствовал в акватории Печилийского залива, но и надежно обеспечивал коммуникации японских сухопутных сил на материке. Все перевозки в Желтом и Японском морях были практически безопасны для Страны восходящего солнца. Русская эскадра, понесшая тяжелые потери, была загнана на внутренний рейд Порт-Артура, вражеские корабли, оказавшиеся по воле случая после открытия боевых действий в портах Чемульпо и Дальнего, уничтожены, а отряд владивостокских крейсеров бездействовал в силу погодных условий. Да и не слишком сильны эти русские крейсера во Владивостоке, чтобы беспокоиться из-за них всерьез, к тому же они малочисленны. Армии маршала Ойямы, высадившись в Корее, ведут победоносное наступление. Русские войска сбиты со своего рубежа на реке Ялу, отступили после сражения при Тюренчене, японцы движутся в ляоянском направлении, а 3-я армия генерала Ноги готовится к вторжению на Ляодунский полуостров с севера. Когда сухопутные рубежи русской крепости падут, конец находящемуся там вражескому флоту придет сам собой. А если его остатки попытаются вырваться из артурской мышеловки, японцы перетопят их без особого труда. При этом сам японский флот никаких существенных потерь не понес – поврежденные в морских сражениях корабли уже вновь находятся в строю. Все так, все идет по заранее разработанному плану, но…
«Но-но-но», – твердил мысленно адмирал Того, сидя над картами в адмиральском салоне своего флагманского броненосца «Микаса». Это проклятое «но» сидело в его голове, с ним он засыпал, с ним он пробуждался. Вот и сейчас, глядя на карты морей и заливов Дальневосточного региона, Хейхатиро Того как-будто хотел прожечь их взглядом. О, если бы боги наделили его зрением, способным видеть в реальности происходящее на этих разрисованных условными знаками квадратах! Хейхатиро, не раздумывая, отдал бы за это все, включая и саму жизнь. Впрочем, не раньше, чем исчерпал бы ее до самого дна на службе императору и отечеству. Несмотря на то что он сейчас находился совершенно один, адмирал с почтением взглянул на висевший в рамке портрет императора.
«Служба, сначала служба до последней возможности и лишь потом смерть. Иначе не случится полной отдачи и результат будет скромен», – произнес про себя японский адмирал и вновь склонился над картами. Несомненные японские успехи первых месяцев войны омрачала ситуация с отрядом кораблей адмирала Макарова. Ситуация, прямо скажем, загадочная и тревожная. Это и было то самое проклятое «но», которое неотступно беспокоило Хейхатиро Того днем и ночью. Поведение русского адмирала совершенно не вписывалось в четкий и логичный, до мелочей продуманный японский замысел ведения войны на море. Замысел, возможно, не особо оригинальный, но зато простой и надежный. Теперь же… Однако восстановим все события по порядку.
Адмиралу Того был вполне понятен январский выход в море броненосцев Макарова – следовавшая в самый канун войны в Порт-Артур 1-я Дальневосточная эскадра была жестоко потрепана штормом, потеряла свой флагманский броненосец «Ослябя» и, безусловно, нуждалась в поддержке. Японцы могли перехватить ее на подходах к Печилийскому заливу и разгромить без труда. Собственно, такие мысли посещали японское военно-морское командование. И логика Макарова в тех обстоятельствах вполне понятна. Дальше случился казус – Макаров разминулся с кораблями, шедшими из России. Что ж, при продолжавших бушевать в те дни штормах это вполне правдоподобно. Узнав, что один из броненосцев Макарова поврежден непогодой и требует длительного ремонта, Того решил дать возможность втянуться 1-й Дальневосточной эскадре в порт-артурскую мышеловку. И как только корабли из России пришли в Артур, Хейхатиро Того отдал приказ своему флоту выступать. Неожиданно все вдруг складывалось для японцев даже лучше, чем они планировали. Это был шанс! Его дарило само провидение – представлялась прекрасная возможность разгромить русских по частям. О чем еще можно было мечтать? И он нанес удар… Результаты удара были впечатляющими, впрочем (тут Того поморщился), он рассчитывал на большее. Порт-Артурская эскадра все же продолжает огрызаться, иногда выползая из своей блокированной с моря гавани. Ну, это не беда – русские корабли в Порт-Артуре все равно обречены. Адмирала Того больше интересовали броненосцы Макарова. Новейшие, но их всего четыре. Ах, как ждал Хейхатиро их обратного прорыва в Порт-Артур. Куда же им еще идти? Во Владивосток? Маловероятно, но и в этом случае главные силы Того успеют их перехватить. Японские службы разведки и оповещения работают безупречно. Он устроит им достойную встречу. А после этого можно будет заняться русскими силами, которые выйдут с Балтики. Они, конечно, пошлют еще одну эскадру – в Петербурге спешно готовятся к походу броненосцы проекта «Бородино». Однако при каждом сражении у адмирала Того будет решительный перевес в силах. Море постоянно будет оставаться под его контролем. Маршал Ойяма сможет спокойно продолжать войну на суше. А с разгромом всех сил русского флота победа в войне упадет в японские руки, как спелый плод. И в первые недели после открытия боевых действий Того буквально издергал свои крейсера дозора, гоняя их по Желтому морю в поисках возвращающегося отряда Макарова. Безрезультатно! Макаров в Артур так и не пошел. Не пошел и во Владивосток. Ни в последних числах января, ни в февральские дни. Сначала Того недоумевал. Он не мог понять, как можно было бросить нуждающуюся в усилении хоть и пострадавшую от противника, но вполне еще боеспособную русскую эскадру в Артуре? Как, собственно, русские собираются вести войну на море? Да и вообще вести всю войну с Японией? Ибо ключ к победе заключался во владении морем – это четко знали обе враждующие стороны. Непонимание рождает опасение. Того не понимал, что делают русские. Когда, наконец, исправив поврежденный в предвоенном шторме броненосец «Пересвет», Макаров вышел в море и отправился в противоположную от Печилийского залива сторону, японского адмирала охватила настоящая тревога. Мысли в голове Хейхатиро сменяли одна другую: куда идет отряд Макарова? Совершает отвлекающий маневр, чтобы прорваться в Артур? Идет кружным путем вокруг Японии во Владивосток? Как Макаров думает снабжать свои суда углем? Сколько вообще он собирается пробыть в море? Ведь узлы и механизмы его кораблей не вечны, они изнашиваются… А броненосцы Макарова продолжали свое загадочное турне к югу, хотя по всем расчетам должны были любыми способами спешить на север, на театр боевых действий. Вместо этого они посещали азиатские порты, простаивая там положенное время, по истечении которого снова оказывались в нейтральных водах. В высшей степени странный поход! Адмирала Того даже посетила пугающая мысль – а не обратно ли в Россию собрался адмирал Макаров? Впрочем, успокоил себя японский адмирал, посовещавшись с техническими специалистами, которых специально созвали на «Микасу» для проведения секретных консультаций, в таком случае эти русские броненосцы просто исчерпают свои ходовые ресурсы и будут вынуждены надолго встать на капитальный ремонт. Это невозможно – война к тому времени попросту закончится. Разумеется, японской победой. Однако подобное опасение японского адмирала развеял своими действиями сам Макаров – от южной точки своего пребывания он снова взял курс на север, так же неспешно отстаиваясь в нейтральных портах. Того изготовил свои силы к встрече. Но с подходов к Желтому морю Макаров снова повернул на юг. И здесь Хейхатиро, как ему тогда показалось, разгадал игру своего оппонента – да он просто ждет таким образом вторую балтийскую эскадру! Великие боги, это будет самое худшее, если соединятся два отряда русских новейших броненосцев. Выделив часть своих сил для блокады Порт-Артура и охраны коммуникаций, японский адмирал собрал в ударный кулак новейшие броненосцы и крейсера. Следовало незамедлительно найти макаровский отряд и навязать ему сражение. Иначе будет худо. Очень худо. Но как только адмирал Того достаточно выдвинулся на юг, Макаров со своими кораблями… исчез из поля зрения. Японские агенты в азиатских портах из кожи вон лезли, чтобы выяснить хоть что-то о последних намерениях и курсе русских. Тщетно! Больше ни в один порт отряд Макарова не зашел, бесследно затерявшись на просторах Мирового океана. Это противоречило всем известным до сих пор правилам ведения морской войны, было непонятно, невероятно для мировой практики судовождения в ХХ веке – но это случилось! Японские крейсера рыскали по морям в поисках противника, останавливая и опрашивая все попадающиеся им на пути торговые суда нейтральных стран. В деле поиска русских им усердно помогали корабли британского флота, несшие службу в Дальневосточном регионе. Результат – никакой информации. В тяжких раздумьях адмирал Того взял курс обратно на Печилийский залив. Подходил к концу март 1904 года…

25

В последних числах апреля вольноопределяющийся Петр Веточкин, едва завершив двухмесячное пребывание в учебной команде 148-го Каспийского пехотного полка, дислоцированного в Новом Петергофе, испросил себе разрешение направиться на театр военных действий.
– Не торопитесь, юноша, – увещевали Петю в полковой канцелярии. – Скоро мы выступаем в полном составе, это уже не секрет. Без вас война не закончится.
Веточкин, однако, в своем стремлении попасть на фронт как можно скорее был непреклонен. Его ходатайство об откомандировании в Маньчжурскую армию было удовлетворено без лишних проволочек. Выправив все необходимые бумаги и собрав свои нехитрые солдатские пожитки, Веточкин готовился отбыть с Николаевского вокзала столицы на Дальний Восток. В день отъезда Петя навестил профессора Мигунина в его квартире на Васильевском острове. Оглядев своего вчерашнего ученика, сменившего студенческую тужурку на солдатскую косоворотку, Мигунин, улыбаясь, произнес:
– Ну что же, батенька, отправляйтесь защищать Веру, Царя и Отечество.
– Да, по уставу именно так, – блеснул свежеприобретенными знаниями Веточкин.
– А по совести? – неожиданно очень серьезно спросил профессор.
Петя долго не отвечал, потирая пальцем бровь, раздумывал над формулировкой. Раньше она показалась бы ему казенной, теперь же за ней открывался очень глубокий смысл. Примерно в таком духе он и высказал свой ответ Мигунину.
– Добавлю, что смысл еще глубже, чем вы думаете, – заметил Мигунин. – И помните всегда, что монархия – это прежде всего мировоззрение. Царь в голове, вера в сердце, а отечество наше… – Профессор сделал охватывающий жест рукой. – Отечество – это когда тебе есть дело до всего, что происходит вокруг тебя на твоей земле.
Они простились очень тепло. Под ночной перестук колес бегущего на восток поезда Пете впервые не спалось. «Дело до всего в своем отечестве», – звучали в голове слова Мигунина. Пожалуй, это было основным побуждением, подвигнувшим Веточкина отправиться на фронт. Потому что на сегодняшний день главным делом была война…
А новости с войны поступали, прямо скажем, скверные. Маньчжурская армия продолжала отход под натиском превосходящих сил японцев. Подвергнувшийся с первых дней войны морской блокаде Порт-Артур теперь еще отрезан и с суши. Против него развернута сильная 3-я японская армия генерала Ноги. Под ее натиском части нашего 3-го сибирского армейского корпуса с боями отступили к внешнему обводу сухопутных рубежей обороны Порт-Артура. Петя помнил недавние газетные сводки, в которых сообщалось о боях на Киньчжоусской позиции, перекрывавшей японцам путь в глубь Ляодунского полуострова. Под Киньчжоу наш 5-й восточносибирский стрелковый полк в течение двух дней отбивал атаки трех японских дивизий. Более того, несмотря на блокаду гавани, наши канонерские лодки выходили из Артура и поддерживали артиллерийским огнем фланги упиравшейся с двух сторон в море русской позиции на узком Киньчжоусском перешейке. Как писали в газетах, отбив все атаки неприятеля, командир героического 5-го полка полковник Третьяков (Петя видел в «Иллюстрированной летописи войны с Японией» его фотографию) намеревался даже перейти в контрнаступление. Но, не получив разрешения и поддержки от начальника Квантунского укрепленного района генерала Стесселя, был вынужден отступить со столь выгодно занимаемого им рубежа. Перед глазами Веточкина, не пропускавшего ни одной военной сводки, зримо вставали Зеленые и Волчьи горы – вехи наших арьергардных боев на пути к основной линии сухопутной обороны Порт-Артура. Следом за медленно отступающими и упорно огрызающимися сибирскими стрелками по квантунской земле железной поступью шла 3-я японская армия. Армия, специально сформированная для захвата нашей крепости, беспрепятственно получающая по морю все необходимое. Впрочем, не совсем беспрепятственно. Недавно владивостокские крейсера потопили транспорты с тяжелыми осадными орудиями, из которых японцы планировали обстреливать Порт-Артур и стоящие в нем наши корабли с суши. Теперь неприятелю надо готовить свою осадную артиллерию заново. К тому же, пройдя Лаперузовым проливом, русские крейсера наделали шума у восточного побережья Японских островов. Но по возвращении у родных берегов в тумане посадили на камни крейсер «Богатырь». Корабль сильно повредил днище и надолго выбыл из строя. Вообще, на море русских как-будто преследовал злой рок. Еще 31 марта при попытке выйти для эскадренного боя с кораблями адмирала Того подорвался на минной банке и затонул практически со всем экипажем флагманский броненосец «Петропавловск». Адмирал Старк погиб, погибло большинство чинов его штаба. Эскадру принял адмирал Витгефт. Гибель за две минуты флагмана Тихоокеанского флота стала для всех настоящим шоком. Трагедия случилась на виду у всего Порт-Артура, под прикрытием береговых батарей которого и надеялись вступить в морское сражение с японцами. Спустя полчаса в тот же день новый взрыв прогремел под броненосцем «Полтава». С большим креном его ввели на внутренний артурский рейд и поставили на ремонт рядом с пострадавшими в ночной атаке 27 января «Наварином» и «Сисоем Великим». Последние два броненосца, несмотря на проводимые на них работы, так и не были до сих пор возвращены в строй. После таких потерь русские морские силы на театре войны надолго утратили способность действенно противостоять японскому Объединенному флоту.
Но больше всего пересудов вызывало загадочное исчезновение отряда адмирала Макарова. Какие только не строились догадки относительно его судьбы! Однако никаких официальных сообщений о Макарове не поступало. О нем вообще не было никакой информации – одни предположения. В начале апреля на Балтике провожали в поход 2-ю Дальневосточную эскадру адмирала Рожественского. Четыре новейших броненосца проекта «Бородино», три разведывательных крейсера типа «Изумруд» – это все, что взял с собой Зиновий Петрович на Дальний Восток, не считая кораблей обеспечения. Но только этих сил для захвата господства на море было явно недостаточно. На чем же тогда строился расчет? Конечно, тут все опять вспоминали о броненосцах Макарова, делали предположения об их соединении со второй эскадрой, но конкретные планы русского морского командования оставались покрыты мраком…
А поезд все шел и шел, увозя вольноопределяющегося Веточкина на восток, то ускоряя, то замедляя ход. Дни складывались в недели, а счет верст давно из сотен перешел на тысячи. Зачастую в день покрывали весьма значительное расстояние, а иногда подолгу стояли на узловых станциях, пропуская вперед воинские эшелоны. Только в дороге Петя осознал, насколько огромны российские пространства, о которых до этого ему приходилось лишь читать в книгах. Сама собой всплывала в голове история их освоения и покорения. Этому способствовала география названий. Выехали из блестящего Санкт-Петербурга – столицы Российской империи. Затем потянулись старинные русские города. Большинство из них были некогда центрами удельных княжеств, а теперь потеряли свое былое значение, превратившись в центры уездные и волостные. Аккуратные перроны, одинаковые казенные постройки эпохи Николая Первого. За ними – кружева старинных улиц, крепостные укрепления, купола церквей. И огромные, бескрайние полевые просторы, перемежающиеся с лесными массивами. Некогда непокорная Тверь, претендовавшая на звание столицы государства. Победившая в древнем споре Москва, ставшая со временем столицей России. Пока проезжали центральные районы, Петя размышлял о собирании русских земель под властью Московского княжества, о борьбе с сепаратизмом местных князей. За Москвой потянулись более равнинные пейзажи. На память стали приходить былины и сказания о борьбе с кочевниками: печенеги, хазары, половцы, татары. И еще черт знает кто на Русь только не зарился! Да и сами хороши бывали, чего греха таить. Вехи поражений и побед, огромного созидательного труда многих поколений, периоды смут, падений и расцветов – тысячелетняя история России. Сколько же нужно было вложить усилий, чтобы создать державу, протянувшуюся до самого Тихого океана! А ведь есть еще Малороссия, продолжение истории нашей Киевской Руси, есть отвоеванная у степняков Новороссия с Крымом. И оттуда до самой Вислы, до пределов расселения восточных славян. А еще есть Каспий, Закавказье, походы Скобелева в Среднюю Азию. А земли на севере, Сибирь впереди – уму непостижимо, сколько там всего! Предавшись своим мыслям, Петя как завороженный смотрел в окно. Свежий ветер трепал ему волосы и как будто окончательно выдувал из головы все мысли и идеи, которыми Веточкин увлекался всего лишь какой-то год назад. И как его занесло только к этим новомодным немецким экономистам! Он глядел на пробегающие за окном просторы: народ на полустанках жил своей обычной повседневной жизнью. Веточкин глядел на пришедших торговать вареной картошкой и пирожками или просто так поглазеть на проходящие поезда; глядел на бесконечно сменяющие друг друга леса, поля, реки. Глядел и не мог себе представить, чтобы все это могло быть втиснуто в какие-то определенные экономические схемы или общественно-политические формации. Да не влезет оно ни в какие формации! Столько жизни, запахов, звуков, столько чувств кругом! И еще чего-то сокровенного, невыразимого словами…
Проехали Ряжск, довольно быстро докатили до Самары, а вот после подолгу стояли на разъездах – пропускали эшелоны пришедших в движение войск центральных округов. К фронту двигалась огромная масса воинских частей. Ими было запружено все – от больших сортировочных станций до безымянных полустанков, имеющих хоть какие-то запасные пути, на которых поездам можно было отстояться и разминуться. Железная дорога была на пределе своих пропускных возможностей. График движения поездов, безусловно, существовал, но зачастую Веточкину казалось, что этот график трещит по швам. Частенько на перронах, выглянув в окно, можно было наблюдать взмыленных людей в железнодорожной форме и офицеров в больших чинах, при шашках и шпорах. Последние нередко пререкались, а то и в открытую разносили железнодорожников, очень часто не стесняясь в выражениях. Суть споров была ясна с первого взгляда – военные чины требовали ускорить продвижение вверенных им подразделений. Пути то и дело оглашались ревом паровозов. Мимо вагона, в котором ехал Петя, постоянно проплывали бесчисленные теплушки. Свесив босые ноги, одетые только в просторные шаровары и белые косоворотки, прямо на дощатых полах сидели в них солдаты. Надев шинели в рукава, неслись нижние чины с котелками на водокачку во время коротких остановок. Регулярная кавалерия и казаки, спустив сходни, выгуливали застоявшихся лошадей на стоянках подольше. А в это время, окутываясь облаками пара, их обгоняли другие эшелоны. Вот, задрав вверх хоботы стволов, плавно проплыли мимо на платформах орудия полевой артиллерии. Вот прогнали длиннющий эшелон с каким-то разнообразным инженерным имуществом. Подобно извивающейся змее, эшелон этот еще долго мелькал на горизонте. Загнали в тупик несколько вагонов, в которых ехала телеграфная команда. Придерживая левой рукой шашку, решительно отмахивая правой, шагает вдоль путей начальник команды, средних лет штабс-капитан. Явно с раздражением спешит выяснять причину задержки – в этом Петя за время пути уже научился разбираться и теперь, наблюдая, улыбнулся краешком губ. Вот вывалили из соседней теплушки музыканты. Эти решили скоротать задержку по-своему – уже через несколько минут пространство между двумя рядами поездов огласилось бравыми звуками гвардейского марша. Минут через десять один из стоявших составов дернулся, громыхнув сцепкой вагонов, и пополз, набирая ход. Из открытой двери проплывавшей мимо теплушки, будто отвечая музыкантам, прекратившим играть оттого, что пришел в движение поезд, заливисто ударила балалайка. Вынырнув из-под неподвижно стоявшего на другом пути вагона, рванул наперерез уходящему эшелону молодой солдатик с котелками в обеих руках. Товарищи, бережно приняв сначала наполненные котелки, затем втащили внутрь и его. И вот уже снова мимо Веточкина, наблюдавшего все эти сцены с открытой площадки, потянулись бесконечной вереницей платформы с горными пушками, эшелоны с продовольствием и фуражом, интендантским имуществом и амуницией, вагоны со снаряжением и боеприпасами, мелькали иногда вагоны штабные, но по большей части обычные теплушки с людьми и лошадьми. И так продолжалось изо дня в день, с раннего утра и до поздней ночи. Впрочем, железнодорожное движение не замирало и ночью – ворочаясь на своем месте, Петя слышал, как вокруг него снаружи все громыхало, лязгало, иногда ревело, отрывисто звучали команды, приглушенно ржали лошади и, безразличные ко времени суток, повелительно и громко свистели паровозы.
Месяц май принес, наконец, радостные вести с театра боевых действий. На выставленных нашим заградителем «Амур» минах перед Порт-Артуром подорвались два японских броненосца – «Хатсусе» и «Ясима». Причем первый затонул на глазах у всех в течение нескольких минут, повторив печальную судьбу «Петропавловска». Потерю второго броненосца японцы официально не признают, но по слухам он тоже затонул во время буксировки в открытом море. В тот же день в результате аварии пошел на дно легкий японский крейсер «Иосино». На нашей артурской эскадре заметное оживление, крейсера и миноносцы выходили в море, но противника не обнаружили.
– Даешь Артур! – гудели в прицепленной к сборному составу теплушке запасные матросы. Вновь призванные на военную службу, они самовольно соорудили себе золотые буквы «А» на погоны, что должно было означать их принадлежность к артурской эскадре. Моряки оказались попутчиками чрезвычайно беспокойными. Узнав, что в блокированный Порт-Артур им не попасть и теперь остается только держать путь во Владивосток, вчерашние запасные на стоянках громко возмущались подобным оборотом дел. Иногда, проходя на стоянках вечерами мимо теплушки моряков, Петя Веточкин слушал, как особо рьяные ораторы выдвигали планы прорыва в блокированную крепость.
«А что, вот бы и вправду попробовать», – думалось Веточкину. В своем воображении Петя уже рисовал, как он, выполняя секретное задание, пробирается с донесением в осажденный Порт-Артур.
Длинными майскими днями и короткими ночами поезд споро шел по сибирским просторам. Прогромыхал под вагонными колесами огромный мост через Енисей. Как завороженный смотрел Веточкин на это воплощенное в металле чудо инженерной мысли. Промелькнули по пути следования города Уяр, Тайшет, Нижнеудинск. Несколько задержались в Иркутске – впереди скопилась порядочная пробка из эшелонов. Действовавшая паромная переправа через Байкал не справлялась с выпавшим на ее долю объемом перевозок. Когда дошла очередь до них, Веточкин с верхней палубы огромного парома смотрел на загонявшиеся в трюм по рельсам вагоны. Петя не переставал удивляться, как за короткий срок (всего-то с конца прошлого века!) успели проложить в этих глухих местах железную дорогу, пробить туннели, наладить инфраструктуру, да еще и создать такой вот удивительный паром, способный перевозить на восточный берег Байкала в своих многоэтажных внутренних отсеках целые эшелоны. Чувствуешь себя прямо библейским Ионой во чреве кита… А ведь еще строят Кругобайкальскую железнодорожную ветку! Это ускорит перевозки… От своих наблюдений и размышлений Веточкина оторвали громогласные крики ура, огласившие верхнюю палубу.
– Что, что случилось? – живо поинтересовался Петя у сопровождавшего запасных матросов флотского лейтенанта.
Тот с довольной улыбкой вынул из-за отворота шинели свежую газету:
– Вот, полюбуйтесь…
Петя впился глазами в текст. «Под Порт-Артуром на минах, установленных миноносцем «Сердитый», подорвался и затонул японский бронепалубный крейсер «Такасаго». Отличился некий лейтенант А.В. Колчак…»
«Ай да молодец этот лейтенант А.В. Колчак!» – похвалил мысленно отважного офицера Веточкин и продолжил чтение.
«2-я Дальневосточная эскадра, несмотря на чинимые англичанами всевозможные препоны, благополучно прошла Суэцким каналом в Индийский океан… О судьбе отряда адмирала Макарова по-прежнему достоверных сведений нет…»
Проследив взглядом вместе с Петей за последним абзацем, лейтенант забрал газету и со словами «Макаров – гений!», заговорщицки подмигнув Веточкину, отошел в сторону. Несмотря на приблизившееся вплотную лето, на палубе было весьма свежо. Раскатав скатку, Петя набросил на плечи шинель и стал смотреть на прозрачные волны за кормой…
После перехода на пароме через Байкал поезд был переформирован на станции Мысовой. Постояв в Чите, очередной сменившийся паровоз бодро потянул за собой состав в сторону станции Карымской. Наконец въехали в Маньчжурию. Веточкин не отходил от окна, предчувствуя скорое окончание своего путешествия. Впереди были река Сунгари и Харбин. Здесь начинались тылы нашей Маньчжурской армии. Да и сам Харбин был в значительной степени русским городом. Если не считать суховеев, налетавших время от времени из маньчжурских степей, да специфической архитектуры, сочетавшей в себе китайско-русский стиль, Петя решил бы, что прибыл в какой-нибудь из уездных городов, например, Малороссии. Харбин был наводнен русскими военными всех родов оружия. Его узкие улочки патрулировались драгунскими и казачьими разъездами, по деревянным мостовым деловито спешили офицеры, чиновники, врачи. Работали русские и китайские лавки, сверкали витрины солидных магазинов, прогуливались обыватели вполне европейского вида, родным перезвоном колоколов огласилась площадь у православного храма. Из местной экзотики бросались в глаза изогнутые скаты крыш на китайских фанзах да обилие рикш вместо привычных извозчиков, в которых здесь ощущался явный недостаток. Команда не попавших в Порт-Артур моряков отправлялась дальше из Харбина во Владивосток. Флотский лейтенант учтиво распрощался с Петей, пожелав ему счастливого пути. Вольноопределяющийся Веточкин отметился в комендатуре и, получив сведения о поездах ляоянского направления, теперь неспешно шел по пыльному летнему городу с туркестанским мешком на одном плече и шинельной скаткой на другом. Было очень жарко, солнце палило вовсю, и если бы не приобретенная заблаговременно по совету бывалых попутчиков еще в Чите белая парусиновая фуражка с широким матерчатым козырьком, Петю, наверное, вскоре хватил бы тепловой удар. Извозчики как назло не попадались, а ехать на рикше Веточкину отчего-то показалось неудобным – люди все-таки, как же на них ездить?..
До очередного поезда была еще масса времени. Едва тащившийся по харбинским улицам доброволец размышлял, где бы ему перекусить, когда совершенно случайно стал свидетелем весьма неожиданной сцены. Грузную фигуру, сидящую на корточках, утиравший пот со лба Петя заметил в безлюдном, залитом белым солнцем переулке сразу. И сразу же опознал в ней своего соотечественника. Солидно одетый человек, поставив большой дорожный саквояж прямо на деревянную мостовую и зажав под мышкой дорогую трость с набалдашником, пытался пальцами соскрести с настила улицы какой-то маленький блестящий предмет. Подходивший Петя только успел лениво подумать, что это занятие совершенно не вяжется с внешним обликом солидного господина, как вдруг над головой сидевшего раздался дружный залп из револьверов. Пули с визгом пролетели над переулком и впились в глинобитную стену, расположенную напротив окон, из которых был произведен залп. От неожиданности Петя выронил вещмешок и скатку одновременно и застыл с раскрытым ртом. Машинально Веточкин похлопал себя ладонями по ляжкам, безразлично сдвинул кобуру приобретенного еще в Петербурге револьвера с правого бока на поясницу и залез в карман шаровар, извлекая большой клетчатый носовой платок. Потом закрыл рот, да так и остался стоять с платком в руке. Солидный господин, громко вскрикнувший при выстрелах, шлепнулся на упитанный зад и, подобно Пете, молча застыл в оцепенении. В возобновившейся тишине из открытых окон прозвучал поучительный голос:
– Не ты положил, не тебе и брать!
Затем через дверь как ни в чем не бывало вышли несколько молодых мичманов и, на ходу пряча револьверы под полы форменных сюртуков, преспокойно пошагали вверх по переулку. Последний из морских офицеров, лихо развернувшись на каблуках, склоняясь в шутовском полупоклоне, бросил таращившему глаза грузному господину:
– А рублик приберите. Вам за беспокойство!
Разразясь хохотом, вся компания скрылась за поворотом. Петя наконец сделал несколько шагов вперед. Наклонившись к господину, встретился с ним взглядом и произнес не совсем к месту:
– Это как?
Господин безвольно шлепнул ладонями по мостовой, проморгался и, уже явно приходя в себя, с силой приложил по дереву настила кулаком:
– Вот так!
В переулок на выстрелы заглянул патрульный казак с винтовкой за спиной и нагайкой за поясом. Глянул на мостовую, обнаружив прибитый к ней гвоздем серебряный рубль, понимающе хмыкнул.
– Все целы? – лениво поинтересовался служивый.
– Целы, целы, – с недовольным видом пробурчал грузный господин, поднимаясь на ноги.
– Ну и слава богу, – зевнул казак, крестя щепоткой рот, и неспешно удалился.
– Вам помочь? – сообразил наконец Петя.
– Благодарю, не нужно, – отряхиваясь и подбирая саквояж с тростью, отмахнулся господин. И собрался уходить.
– А-а… это… – протянул Петя, указывая на прибитый к деревянному настилу серебряный рубль. Рубль был новенький, блестящий и был заметен на солнце издалека. Господин бросил на Петю такой уничижительный взгляд, что Веточкину не осталось ничего другого, как вымолвить:
– Ну да, конечно…
Подобрав вещмешок и скатку, Петя зашагал следом. Вдвоем они молча вышли на широкую улицу, мощенную брусчаткой. Господин поймал как нельзя кстати подвернувшегося извозчика, обернувшись к Веточкину, сообщил деловым тоном:
– Мне на вокзал.
– Мне тоже, – обрадованно заморгал глазами Петя.
Господин поначалу явно опешил, несколько секунд оценивающе смотрел на Веточкина, а потом хмыкнул и произнес, кивая на экипаж:
– Садитесь.
И с нажимом, таким тоном, который должен был объяснить все, представился:
– Цибулевич-Панченко.
– Веточкин, – кивнул подбородком Петя и забросил свои пожитки в тарантас.

26

– Н-да, обслуживание… – поморщился Цибулевич-Панченко, косясь на китайца в переднике не первой свежести. Тот как ни в чем не бывало кидал деревянной ложкой с огромной сковороды нарезанную ломтиками жареную картошку в глиняные миски. Они сидели в станционном буфете, ожидая поезда на Ляоян – до этого места им было по пути. Веточкин направлялся к месту службы согласно предписанию, а Цибулевич ехал писать, по собственному его выражению, «настоящие фронтовые статьи». Приправив нехитрое блюдо специями неизвестного происхождения, китаец выставил миски на выскобленный деревянный стол перед посетителями заведения.
– Приборы подай, морда косорылая! – не выдержал журналист.
Китаец порылся в кармане передника и извлек оттуда металлическую вилку. Выложив означенный предмет сервировки стола перед Семеном Семеновичем, расплылся в благодушной улыбке, блеснув знанием этикета:
– Ножика, извините, нету…
И, прежде чем журналист успел сказать что-либо еще, умчался обратно на кухню с неизменной улыбочкой на скуластом лице.
– Ну зачем вы его так, право слово, – вступился за китайца Веточкин.
Цибулевич осторожно поковырял вилкой кусок мяса, заявленный в меню как баранина. Проворчал:
– Черт знает что, собачатина какая-то…
– А хоть бы и так! – бодро отозвался Петя, уплетая свою порцию за обе щеки. – Очень кушать хочется.
Журналист покосился на юношу, достал из-за пазухи плоскую фляжку, обреченно отхлебнув большущий глоток, крякнул и тоже принялся за еду. Делать нечего – все более приличные заведения были забиты до отказа. Впрочем, тем, кто проделывал путь из России на Дальний Восток в военное время, к подобным неудобствам было не привыкать. Этот харбинский буфет был еще достойным заведением по сравнению с трактирами и забегаловками на маньчжурских и сибирских станциях. Там царили постоянные очереди, теснота, давка, перекусы на бегу. А пищу китайцы в Маньчжурии зачастую вообще кидали в тарелки просто руками – и ничего, посетители ели да похваливали! Так что привыкший за время пути к отсутствию столичного комфорта Веточкин не испытывал ни малейших неудобств. Напротив, считал, что сегодня они вполне недурно отобедали. О чем и завил с набитым ртом Цибулевичу-Панченко.
– Н-да… – только и смог прокряхтеть на это журналист. Порцию свою тем не менее доел до конца и он…
Им повезло – на Ляоян подали настоящий пассажирский поезд. Вместе с толпой военных и гражданских пассажиров, заполнивших сидячие вагоны, Цибулевич и Веточкин разместились на своих местах. Вокруг них оказалась публика без разбора чинов и положений – от фронтовых офицеров до каких-то мастеровых в потрепанных пиджаках и брюках, заправленных в сапоги.
– Хорошо, хоть китайцев нет, – исподлобья оглядев рассевшуюся по вагону публику, проворчал Семен Семенович.
Успевший уже привыкнуть к манере общения Цибулевича, Веточкин пустился в пространные рассуждения о том, что как раз китайцы здесь быть и должны, что они гостеприимные хозяева, а наши отношения строятся с ними на основе взаимовыгодного сотрудничества и, безусловно, уважения. И все это должно быть направлено ко всеобщему процветанию…
– Да бросьте вы, ей богу… – махнув рукой, оборвал Петину тираду на полуслове Цибулевич.
Веточкин помолчал, поглядел некоторое время в окно – там все те же однообразные степные пейзажи. Поезд полз ужасно медленно. Журналист дремал, прикрыв глаза. Или делал вид, что дремлет. Любознательный Петя покрутил головой, поневоле прислушиваясь к разговорам вокруг. Пестрая компания молодых штаб-офицеров, расположившихся на скамьях справа от прохода, ехала на передовую. Причем ехала, судя по разговорам, явно не в первый уже раз за эту войну. Компания была пестрой в прямом смысле слова – рубахи и гимнастерки были на офицерах самых необычных оттенков: от коричневых и цвета хаки до васильковых и кумачовых. Один был даже в каком-то фантастическом обмундировании с желто-зелеными пятнами и разводами.
«Неуставная форма одежды», – отметил про себя закончивший недавно полковую учебную команду вольноопределяющийся Веточкин.
– Что делать, господа, – ровным голосом вещал «желто-зеленый» офицер. – Приходится применяться к местности. Пошил вот себе на заказ.
– Цвет, прямо скажем, неприличный, – заметил его попутчик в васильковой рубахе с погонами поручика.
– Зато с двадцати шагов не различишь. Ваша цветовая гамма менее удачна.
– Зато эстетичнее, – парировал поручик.
– Нет, ну тогда уж щеголяйте в парадном мундире. Вот где эстетика! – вмешался в разговор третий. – А на войне, господа, лично я с марта хожу в солдатской шинели. У нас в батальоне после первого же боя японцы выбили половину офицеров – те издалека в цепи выделялись…
– Да, давно не секрет, что наши солдатики рубахи нарочно в грязи марают – маскируются…
Невольно внимавший разговору Веточкин перевел взгляд на свою белую косоворотку и даже потеребил пальцами подол – призадумался, а не пошить ли и ему что-нибудь более подходящее к ведению боевых действий в современной войне? Надо прислушиваться к полезным советам, пусть даже и случайным.
– Ну что, Еремеев, профукали туннель? – услышал у себя за спиной Петя продолжение другого разговора.
Повернувшись вполоборота назад, Веточкин навострил уши. Говорил казачий урядник, усмехаясь и покусывая пшеничного цвета ус.
– Да не звони ты на всю округу, – приглушенно отвечал уряднику здоровенный бородатый казак, чья фамилия, видимо, и была Еремеев.
– Был взрыв, но движение уже восстановлено, – добавил третий казак, сидевший у самого прохода с шашкой между колен.
– Хунхузы безобразят, – пояснил Еремеев. – Они и в мирное-то время шалили. А теперь и вовсе разгулялись – война! Японцам служат, змеи подколодные.
– Ну, туннель-то рванули, – подначивал урядник. – Эх вы, стража хренова!
– А ты потяни тут лямку, да не один год! – прогудел Еремеев, явно раздражаясь. – Приехал только, гусь этакий, а советы уже раздаешь. К тому же повторяют тебе – движение восстановлено. Мы в перестрелке троих свалили. На башках косы накладные…
– А подо мной опять коника ухлопали, – горестно вздохнул третий казак, поправляя шашку.
– Везучий, – протянул урядник.
– Чего?
– Могли бы тебя.
– Это да.
– Типун тебе на язык, прости Господи, – закрестился Еремеев. – Хватило с меня и лазарета по прошлой весне…
Петя невольно передернул плечами. Дела тут, однако! Еще до фронта не доехали, а уже взрывают, стреляют…
На очередном полустанке Веточкин выбрался размяться. Журналист на променад не пошел.
– Буфет здесь отвратный, ездил я тут уже, – объяснил свой отказ вылезать из вагона Семен Семенович.
Петя купил рисовые лепешки и бутылку молока у китайца-лоточника на перроне. Содрали рубль с полтиной – форменный грабеж! Но перекусить надо было, а прогонных денег у него еще оставалось прилично. Паровоз подал призывный свисток. Вместе с несколькими новыми пассажирами Веточкин поднялся на площадку вагона. Дернувшись и громыхнув сцепкой, поезд пополз дальше, медленно набирая ход. Входивший перед Веточкиным в вагон статный офицер показался Пете знакомым. Приглядевшись к нему повнимательнее, Веточкин громко окликнул его на весь вагон:
– Хлебников! Господин Хлебников!
Офицер замер, незаметно положив руку на кобуру револьвера. Потом медленно развернулся к счастливо спешившему по проходу ему навстречу Пете.
– Господин Хлебников! – улыбался Петя, подходя вплотную к своему старому знакомому. Разглядев чин, приветствовал его по-военному:
– Здравия желаю, господин ротмистр!
Хлебников (уж будем его так называть и дальше) быстро огляделся по сторонам. Затем изобразил на лице сначала недоумение, а затем радостное узнавание:
– Веточкин? Петр! Какими судьбами?
– Да я вот… – начал Петя, но Хлебников взял его под локоток и, уводя с прохода, проговорил:
– Давайте присядем.
Петя, разумеется, не заметил, но от ротмистра эта деталь не укрылась – сидевший на вагонной скамье казак Еремеев, услышав фамилию Хлебников, когда они проходили мимо, проводил их долгим внимательным взглядом…
– На войну, на войну, – предваряя расспросы Веточкина, говорил Хлебников, когда они уселись рядом. – А вы, Петя, такой молодец – оставить мирные занятия, когда отечество оказалось в опасности. Вижу, вольноопределяющийся, – кивнул на выпушки на веточкинских погонах Хлебников. – Я вами горжусь. Без малейшего преувеличения!
– Ну что вы, право… – зарделся Петя. И после неловкой паузы блеснул своими знаниями из области воинских знаков различия: – А вас повысили до ротмистра.
– Да, было дело, – небрежно провел пальцами по погону с одним просветом на своем плече Хлебников и потер верхнюю губу. Кошачьи усы над ней были сбриты.
– Здравствуйте, любезнейший, – раздался голос рядом.
Хлебников дернулся, на мгновение лицо его отразило неподдельное изумление. Но тут же, взяв себя в руки, расплылся в широченной улыбке.
– Семен Семенович! Вот так номер! Сегодня просто день встреч какой-то. – И уже привычно затараторил дальше: – Приятнейших встреч, должен признать!
– Весьма интересных встреч, – загадочно и очень серьезно произнес Цибулевич-Панченко.
Едва завязавшийся разговор был прерван самым неожиданным образом:
– Ваше благородие, дозвольте обратиться!
За спиной у Хлебникова стоял казак Еремеев.
– Ты что ж не видишь – господа разговаривают! – гневно изогнув бровь, привстал ротмистр.
– Ваше благородие… – настаивал Еремеев.
– Экий ты, братец, увалень. Совсем устав запамятовал. А ну, смир-р-на! – повысил голос Хлебников.
Казак по привычке вытянулся во фронт. Но тут же повторил упрямо:
– Ваше благородие…
Разворачивавшаяся сцена начала привлекать внимание других пассажиров. Компания «пестрых» офицеров прекратила собственные разговоры. Поручик в васильковой рубахе, склонившись со скамьи в проход, глядел в их сторону. Петя с глупым видом отвесил поручику поклон кивком головы. «Васильковый» поручик покивал в ответ и откинулся обратно на свою скамью.
– Петя, пойдемте покурим, – совершенно обыденным тоном, как говаривал это во время путешествия на «Валахии», произнес Хлебников. И, властно отодвинув плечом Еремеева, первым пошел по проходу к тамбуру. Цибулевич-Панченко протянул руку в сторону повернувшегося к нему спиной Веточкина и хотел было его окликнуть, но Петя уже шел следом за ротмистром, тоже миновав казака.
– Стой! – рявкнул на весь вагон Еремеев. – Держи его, это лазутчик!
И тут нервы Хлебникова сдали. Молниеносно обернувшись, он дернул шедшего следом Петю за локоть, развернул к себе спиной и стальной хваткой сдавил ему горло. В руках у ротмистра блеснул револьвер. Приставив его к голове Веточкина, Хлебников зарычал на весь вагон:
– Назад! Убью! Всем сидеть!!!
Вскочившие со своих мест офицеры «пестрой» компании замерли в нерешительности. Хлебников с мычащим, как теленок, Петей пятился к выходу из вагона. Растопырив руки и подавшись корпусом вперед, застыл посреди прохода Еремеев. Позади ротмистра лязгнула выхваченная из ножен казачья шашка. Не глядя, Хлебников нанес четкий рубящий удар рукояткой револьвера – и казак, закрыв руками окровавленное лицо, повалился под лавку. Тот самый, что в разговоре с товарищами сокрушался по поводу убитого коня. Жалобно брякнула упавшая на пол шашка. Крепче сдавив сгибом локтя шею Веточкина, Хлебников продвигался к тамбуру. У виска Пети снова плясал револьвер. Веточкин, почти заваленный на спину, судорожно хватал ртом воздух, ошалело вращая готовыми вылезти из орбит глазами. Отчего-то в руках Пети до сих пор была купленная на полустанке бутылка с молоком. Пробка, скрученная из газеты, вылетела, и молоко лилось белой струей по проходу вслед за Веточкиным, которого волочили по полу. Когда беглец с заложником скрылись в тамбуре, весь вагон пришел в движение.
Опережая всех, перепрыгнул через лавку и кинулся к тамбуру урядник с пшеничными усами. Прокричал:
– Живьем возьмем! Егорий за такое дело светит!
Бежал по проходу Еремеев. Следом, звеня шпорами и цепляясь шашками за вагонные скамьи, с револьверами в руках спешили «пестрые» офицеры. Притихли гражданские пассажиры, вобрав головы в плечи.
Все остальные события едва ли заняли полторы минуты. Выбравшись из вагона, Хлебников отшвырнул несчастного Петю в дальний угол тамбура. Затем распахнул дверь на открытую площадку между вагонами и нырнул в нее. Бутылка с молоком разлетелась вдребезги, так что у Пети в руках осталось одно только горлышко. Через несколько секунд в тамбур влетел казачий урядник, быстро оглянулся по сторонам и потянул на себя ручку двери, за которой только что скрылся ротмистр.
– Берегись! – прохрипел Петя, но крик комом застрял у него в горле.
Притаившемуся за дверью Хлебникову даже не пришлось ничего делать – на выставленный нож урядник напоролся сам. Тело товарища кулем свалилось прямо под ноги заскочившему в тамбур следующим Еремееву. Казак сначала с размаху ударил ногой по двери и лишь после рванул ее на себя. Несколько секунд из-за двери слышались звуки борьбы и отчаянное сопение. Веточкин разжал наконец закоченевшие пальцы. На металлический пол посыпались остатки стеклянной бутылки. Пока Петя рвал из кобуры револьвер, Еремеев влетел обратно в тамбур, держась руками за живот.
– Вот тварь, второй раз меня порезал… – стиснув зубы, процедил казак.
В тамбуре уже толпились офицеры. «Васильковый» поручик распахнул злополучную дверь настежь, сам отскочив за нее. Его товарищи без лишних разговоров начали палить из револьверов в открывшийся дверной проем. Затем, выставив оружие перед собой, на площадку осторожно выглянул «желто-зеленый» офицер. Через мгновение донесся его возбужденный голос:
– Пусто! Спрыгнул, гад…
Поезд остановили только метров через семьсот от места происшествия. По насыпи с двух сторон бежали солдаты с винтовками. Петя слышал, как раздавались команды, пытались организовать поиск беглеца. Тщетно – по обе стороны от железной дороги сразу под насыпью начинались высокие заросли гаоляна. В тамбур прибыл фельдшер. Из вагона провели под руки казака с разбитым лицом. Задрав подол гимнастерки, бинтовали живот Еремееву.
– Вот тебе и Егорий, – произнес Еремеев, глядя на зарезанного урядника, накрепко прикусившего, видать, в последнюю минуту пшеничный ус. Вскоре урядника унесли на носилках, накрыв фуражкой лицо.
Веточкину осмотрели кровоподтеки на шее, констатировали, что он отделался легким испугом, и помазали йодом порезанную осколками стекла ладонь.
– Давай, – мягко сказал один из офицеров, беря Петю за кисть здоровой руки. В руке Петя до сих пор сжимал револьвер. Офицер отогнул скобу, прокрутил барабан и вернул оружие Веточкину:
– Ты бы его хоть заряжал, Аника-воин! – сказал с добродушной улыбкой.
– Ага, – отстраненно покивал головой Петя.
Подошел Цибулевич-Панченко и увел Веточкина на его место в вагон. На лавке, там где Петя их и оставлял, лежали рисовые лепешки. Машинально Петя взял одну из них, разломил пополам и принялся жевать. Впрочем, совершенно без аппетита…
По прибытии в Ляоян все замешанные в дорожном инциденте лица были переправлены в разведотдел Маньчжурской армии. Здесь оказался и журналист. Пройдя через помещение комендатуры, расположились в этом же здании, в двух небольших комнатах, меблированных как гостиница среднего пошиба. Офицеров, опросив, отпустили довольно быстро. Армейский штабс-капитан в расстегнутом сюртуке, беспрестанно дымивший папиросами, довольно долго разговаривал с раненым Еремеевым.
– Он, вашбродь. Узнал я эту сволочь. Мы по прошлой весне всем разъездом под Пуландяном на засаду напоролись, – сообщил казак.
У Пети со всеми подробностями выспросили обстоятельства его знакомства с лже-Хлебниковым. А Семен Семенович сразу заявил:
– Свяжитесь в Петербурге с капитаном второго ранга Выриным.
– Свяжемся, – спокойно ответил армейский штабс-капитан, выпуская к потолку струйку дыма. – Непременно.
Уже после всех официальных и не очень разговоров журналист доверительно сообщил юноше:
– Зародились у меня подозрения. Да и сообщили кое-чего… Извините, в вагоне не успел вовремя предупредить.
– Да я сам… Ай, – отмахнулся рукой Веточкин. И тут же добавил: – Но кто же мог подумать?
Семен Семенович поглядел на Петю и промолчал.
– Могу разместить вас ночевать только на гауптвахте, – заявил дежурный офицер. – Уж извините, господа, других мест нет.
Вариантов не было – пришлось соглашаться.
– А кто там у нас сидит? – обратился дежурный офицер к писарю.
– Хорунжий князь Радзивилл.
– А-а, – протянул дежурный таким тоном, что всем сразу стало ясно, что за птица этот Радзивилл. – За что на сей раз?
– Тигра подстрелил, – отвечал писарь.
Веточкин удивленно захлопал ресницами, а Семен Семенович поморщился как от зубной боли.
– Ну, извините, господа, – чем богаты, – развел руками дежурный.

27

Солнечным июньским днем 1904 года к русскому консульству в Сингапуре подходил джентльмен в белом парусиновом костюме и пробковом шлеме. Всем своим обликом – от лакированных туфель и трости с набалдашником в виде головы льва до подстриженных на английский манер усов – молодой человек олицетворял собой типичного подданного британской короны. Перейдя улицу, он вытащил из кармана накрахмаленный платок, легкими похлопывающими движениями отер капельки пота с шеи и лба. Было чрезвычайно жарко. Остановившись у ограды консульства, молодой человек будто бы рассеянно оглядел улицу вверх и вниз. Затем, словно спохватившись, вытащил брегет на золотой цепочке, откинул крышку и, поглядев на циферблат, нажал пальцем на кнопку электрического звонка. Буквально через несколько секунд чугунная калитка бесшумно растворилась. Привратник, не сказав ни слова, пропустил джентльмена на посыпанную мелким песком тенистую дорожку внутреннего садика, ведущую к консульскому дому. Калитка за посетителем закрылась так же быстро и бесшумно, как и распахнулась.
– Пора, Сергей Платонович, – прохаживаясь по открытой веранде, говорил консул Рудановский. – Сегодня получена секретная депеша из Петербурга. Детали нашего дела таковы…
Ключевский – а человеком в парусиновом костюме был именно он – внимательно слушал то, что излагал ему консул. Сидя в плетеном кресле, Сергей Платонович время от времени проводил по усам ногтем большого пальца и лишь периодически коротко кивал.
– Паровой катер будет ожидать вас сегодня в полночь в условленном месте, – сообщил Рудановский.
– Человек на нем надежный? – поднял глаза на собеседника Ключевский.
– Да, проверенный, француз, – быстро ответил консул. – Но, разумеется, до конца он не в курсе…
Ключевский провел ногтем по усам и, прикидывая что-то в уме, задумчиво покивал головой.
– Вот пакет. – Консул протянул запечатанный сургучем конверт. – Он не должен попасть в посторонние руки ни при каких обстоятельствах.
– Не извольте беспокоиться, – убирая пакет во внутренний карман пиджака, проговорил Ключевский. И, поднимаясь со своего места, взял со столика шлем и трость:
– Вынужден откланяться. Сердечно благодарю вас.
– Удачи вам!
Выйдя за ограду консульства, Ключевский неторопливо пошел вверх по маленьким извилистым улочкам. Остановился на ближайшем перекрестке, раскурил папиросу и незаметно для остальных прохожих огляделся по сторонам. Вроде ничего подозрительного. Походкой праздно гуляющего направился дальше. Попетляв с полчаса по городу, оказался у невысокого аккуратного палисадника. За ним в обрамлении зелени скрывался небольшой белый домик. Со скучающим видом в последний раз оглядевшись по сторонам, Ключевский вошел во внутренний двор.
– Сергей Платоныч! – На крохотной мансарде возникла огромная фигура Дедушкина. – Ну слава богу!
Подобранными в океане несколько месяцев назад в районе предполагаемого крушения «Осляби» офицером и матросом оказались именно они – лейтенант Ключевский и матрос Дедушкин. Их спасли французы и доставили в Шанхай. Так Ключевский и Дедушкин оказались в отряде адмирала Макарова. Впрочем, на «Цесаревиче» они пробыли недолго. Разразилась война. После продолжительной беседы наедине с адмиралом Ключевскому было официально приказано поправлять пошатнувшееся здоровье на берегу. Весьма длительное время Сергей Платонович пробыл в Шанхае уже после того, как оттуда ушли корабли Макарова. Затем начал неспешный путь – вроде как морем в сторону Старого Света. Но то ли последствия перенесенных недавно невзгод требовали перерыва в морских путешествиях, то ли климат в некоторых местах по пути следования восстановлению здоровья способствовал, а быть может, страсть к энтомологии взяла верх – так или иначе, но не спешил Сергей Платонович снова покидать далекие экзотические края, надолго задерживаясь в юго-восточных портах. На некоторые острова, отклоняясь от маршрута, он даже совершил несколько научно-исследовательских вылазок. Впрочем, весьма кратковременных. Так или иначе, след этого русского офицера за несколько месяцев практически затерялся на проторенных морских путях. Это ему и было нужно. Путешествуя в гражданских костюмах и никем уже не узнаваемые, в мае 1904 года Ключевский и Дедушкин прибыли в Сингапур. Здесь они и расположились под видом путешественников и исследователей (что, надо признать, в значительной части соответствовало действительности) в маленьком белом домике с палисадником, из которого Сергей Платонович наносил время от времени визиты русскому консулу Рудановскому. Шли дни. Однажды в Сингапур зашел русский пароход, капитан которого тоже нанес Рудановскому визит. Дело совершенно обычное – и на следующее утро пароход отбыл. Что ж – у всех свои заботы! Однако отчего-то вдруг всполошились англичане. Их суда-стационеры стали проявлять повышенную активность в этом регионе. И, судя по всему, не только в этом. Поползли слухи о невесть откуда взявшемся русском быстроходном крейсере, задерживающем торговые корабли на предмет поиска военной контрабанды в пользу Японии. В международной прессе прошел материал о том, что это как раз тот самый заходивший в Сингапур пароход, который Россия, выдавая его за мирное судно, провела из Черного моря в нарушение режима проливов, а затем уже в океане он вооружился скрытыми до этого в трюмах орудиями. Хорошо хоть международные соглашения налагают запрет на выход в океан русского Черноморского флота! Молва тут же приписала русским снаряжение и посылку на охоту десятков подобных пароходов-оборотней. Крейсер наделал переполоху на торговых путях, а затем неожиданно исчез в неизвестном направлении. Сергею Платоновичу было некогда выяснять, кто – англичане, сингапурская полиция или японская агентура – пытается установить взаимосвязь между фактом недавнего появления русского парохода в Сингапуре, консулом Рудановским и им с Дедушкиным. Просто, выходя в один из дней через калитку в ограде консульства, Сергей Платонович заметил за собой слежку. Отделавшись на базаре от неизвестных соглядатаев, он несколько дней просидел безвылазно в белом домике. И вот сегодня, в день, когда он очередной раз с оговоренной заранее периодичностью появился у консула, Ключевский получил наконец те сведения и предписания, ради которых находился в Сингапуре. Уже шла Индийским океаном 2-я Дальневосточная эскадра адмирала Рожественского. Как сообщали газеты, Зиновий Петрович произвел две практические стрельбы прямо в океане. Якобы это перепугало купцов и чуть ли не расстроило международную торговлю, хотя броненосцы Рожественского стреляли не в купцов, а по буксируемым щитам. Напугало, видимо, то, что стреляли чрезвычайно метко, чего никак нельзя было ожидать от недавно сформированных команд новых кораблей. Впрочем, это все, что просочилось в прессу о второй эскадре. Русские крейсера дозора исправно отгоняли все суда, появлявшиеся на пути следования своих броненосцев. Военные корабли (а это были в основном англичане) оттеснялись вежливо, но настойчиво, торговые предпочитали ретироваться сами – вдруг русские досмотровые партии сочтут что-нибудь из перевозимых в их трюмах грузов военной контрабандой. Теперь еще этот пароход – крейсер, капер или черт знает кто, неизвестно откуда появившийся и непонятно куда подевавшийся – так перемывала косточки русским европейская и колониальная пресса. А еще океан кишит транспортами с углем. Говорят, это какой-то грандиозный проект по снабжению русских кораблей в Мировом океане. Но зачем русским так много угольщиков? Считается, что за этим проектом стоят немцы и частный русский капитал, причем упоминают имя самого Матвея Игнатьевича Шишкина… Ключевский пробежал глазами несколько абзацев свежей английской газеты и, хмыкнув, отбросил периодическое издание на столик в мансарде. Пришла пора действовать…

28

Петя Веточкин уже который день глотал пыль на маньчжурских просторах. Верхом на двух мохнатых приземистых лошадках местной монгольской породы они вместе с хорунжим князем Радзивиллом держали путь в Инкоу. Дорога проходила через небольшие китайские деревушки по территории, официально считавшейся занятой русской армией. На самом деле дороги в привычном европейском смысле этого слова не было – лишь направление с едва угадывающимися следами тележной колеи, то появляющейся, то пропадающей в бесконечной голой степи. По мнению Радзивилла, им еще сказочно повезло, что погода стояла сухая – в случае дождя дорога превратилась бы в непролазное месиво. Не было здесь, в отличие от запруженного нашими войсками Ляояна, и никакой русской армии – им встретились лишь несколько казачьих застав. Казаки предупредили, что следует опасаться шаек хунхузов. Кроме того, в последнее время в этом районе были замечены разъезды японской регулярной кавалерии. Похоже, под Инкоу, из которого морем хотя и с перерывами, но все же поддерживалась связь с блокированным Порт-Артуром и осуществлялось его кое-какое снабжение, неприятель что-то замышляет. От предложенного сопровождения Радзивилл отказался. Переночевав в заброшенной глинобитной фанзе и даже не разводя за всю ночь огня, они пустились в следующий дневной переход. К обеду по расчету хорунжего должно было показаться побережье.
– А вы неплохо держитесь в седле, юноша, – одобрительно глядя на Веточкина, заметил князь, когда они оба в очередной раз перешли с рыси на шаг.
– У моих родителей имение под Полтавой, – отвечал Петя. И продолжил не без гордости: – Я провожу там почти каждое лето и регулярно езжу верхом.
– Что же подались в университет, а не в кавалерийское училище?
– В имении большая библиотека… – протянул Веточкин и почувствовал, как начинает краснеть.
Хорунжий звонко рассмеялся и, хлопнув себя по висевшей на боку шашке, откинулся в седле назад:
– Ну вы и фрукт, Веточкин…
И тут же, пригнувшись к холке и дав лошади шпоры, прикрикнул другим, резким тоном:
– Ходу! Ходу!
Петя сноровисто припустил следом.
С Радзивиллом они познакомились на гауптвахте в Ляояне. Всю ночь, раскрыв рот, Петя слушал рассказы хорунжего о войне, службе, жизни и нравах на русском Дальнем Востоке. Радзивилл оказался рассказчиком замечательным и человеком бывалым. Веточкин тоже скромно поведал князю свою историю, в том числе и связанную со лже-Хлебниковым.
– А вы авантюрист, батенька, – сделал свой собственный вывод из услышанного от Пети князь.
Воображение же Веточкина между тем рисовало героический поединок князя Радзивилла с тигром, которого в итоге подстрелил бравый хорунжий. Правда, Петя ничего не слышал о тиграх в Маньчжурии. Вот в Уссурийком крае, в амурской тайге – там да, пожалуйста. Спросить же о тигре у самого Радзивилла Петя постеснялся. Непонятным осталось для Веточкина, за что же посадили князя под арест. Разве вступить в поединок с лютым хищником не подвиг? Ну да ладно, излишнее любопытство надо в себе укрощать… Время до рассвета пролетело тогда для Пети совершенно незаметно. Чего нельзя было сказать об утомленном долгой поездкой и сопутствующими ей приключениями журналисте. Цибулевич-Панченко ворочался на своих нарах, проклинал все на свете, начиная со злосчастных японцев и заканчивая этим «вонючим клоповником», в котором они вынуждены коротать ночь. На простодушное замечание Пети, что клопов он лично здесь не наблюдает, Семен Семенович пробурчал нечто похожее на «надоели вы мне со своими разговорами» и повернулся к стене. Наутро совершенно разбитый журналист прощался с Веточкиным.
– А знаете, кто такой «тигр»? – ехидно прищурившись, проговорил напоследок Цибулевич.
– То есть как это «кто такой»? – опешил Петя.
Журналист объяснил юноше, что «тигр» – это один из участников весьма жестокой игры. Немало диких развлечений бытовало на отдаленной окраине империи, и это было одно из них. Суть игры сводилась к тому, что человек, назначенный по жребию или уговору «тигром», разувался и в одних носках должен был бесшумно выбраться из темной комнаты, откуда предварительно выносилась вся мебель. Остальные участники брали в руки револьверы. По команде «тигр идет» на шорох открывалась стрельба. Правда, стрелять разрешалось только «тигру» под ноги.
– Такого «тигра» и подстрелил ваш героический хорунжий.
– Вот это да… – только и смог пробормотать Петя.
– Приходили уже сегодня утром за Радзивилла сослуживцы хлопотать. Один на палочку опирается, по всему видать – «тигр»! Бойчее всех дежурного упрашивал князя отпустить… Эх, окраина! Удачи вам. Честь имею!
Пехотный полк, в который Веточкин явился наконец для прохождения службы, соседствовал с 3-м Верхнеудинским забайкальским казачьим. И буквально через несколько дней Петя встретил в своем расположении Радзивилла. Хорунжий приветствовал Веточкина как старого знакомого. Они разговорились. Петя посетовал, что спешил вот на войну, но в итоге пока не получил никакого назначения и вынужден околачиваться при штабе, а точнее при штабной канцелярии, чем несказанно огорчен. Радзивилл поразмышлял с минуту и, отведя Петю в сторонку, сообщил ему по секрету, что вызвался доставить донесение от командования Маньчжурской армией в осажденный Порт-Артур. Для сопровождения ему нужен еще один доброволец.
– Вы авантюрист? – с полувопросительной-полуутвердительной интонацией совершенно по-свойски толкнул локтем Петю в бок хорунжий.
– Да! – не раздумывая, тут же выпалил вольноопределяющийся Веточкин.
Все вопросы с командованием относительно так стремительно выпавшего на долю Пети задания были решены князем в течение получаса. Тем же вечером, снарядившись у казаков в дорогу, на монгольских лошадках они выехали в Инкоу…
После очередной скачки снова перешли на шаг. Петя порылся в сухарной сумке, притороченной к седлу, и вытащил пригоршню ржаных сухарей. Неспешно похрустел ими, откупорил баклагу и сделал несколько глотков нагревшейся на полуденном солнце воды. Лениво огляделся по сторонам. И тут прямо у него на глазах на соседний холм выехали несколько всадников.
– А это кто? – окликнул Веточкин Радзивилла.
Князь быстро повернулся в седле и поднес к глазам бинокль. Через несколько секунд процедил сквозь зубы:
– Японские драгуны. Са-алют!
– Япо-онские драгуны?! – Петю так насмешило это словосочетание, что он просто расплылся в улыбке. Надо признать, улыбке совершенно дурацкой. – И бывает же такое…
Хорунжий, с сопением раздувая щеки, глядел на Веточкина и подтягивал поводья. Какое-то время всадники тоже разглядывали их издалека. Ударивший затем с холма винтовочный выстрел доказал Пете, что японские драгуны действительно в природе существуют. Более того, они приближались в количестве не менее десятка, пустив лошадей галопом по склону вниз.
– Ходу! – хлестанул нагайкой свою лошадь Радзивилл. – До Инкоу рукой подать, а там наши. Доскачем!
– Доскачем! – бодро откликнулся Веточкин и врезал шпоры своему монголу. Как ни странно, он не испытывал ни малейшего страха. Скорее радостное возбуждение, как на экзамене, когда неизвестно, какой билет вытянешь, но в себе уверен – предмет все равно знаешь назубок.
«Давайте потягаемся», – мысленно проговорил Петя, подтягивая на подбородке ремешок фуражки. Нагнав князя, пошел рядом с ним корпус в корпус крупным наметом. От Веточкина не укрылась одобрительная улыбка Радзивилла в его адрес, что не могло не придать Пете гордости и бодрости.
Скачка продолжалась не менее пятнадцати минут. Японцы нагоняли, но больше не стреляли – видимо, решили взять их живьем. Взмыленный монгол, которого Петя пустил отчаянным галопом, выворачивал шею, сверкая розовыми белками глаз. На губах у лошади выступили клочья белой пены.
– Давай дальше! – крикнул Пете хорунжий, чуть приотстав, сдергивая со спины винтовку. И тут же снова нагнал Веточкина, держа взведенное оружие в вытянутой вдоль лошадиного крупа правой руке. Петя припал к лошадиной холке. Позади него щелкнул выстрел. Обернувшись, Веточкин увидел, как стрелявший на скаку с одной руки Радзивилл до костей врезал шпоры своему коню, а японские драгуны расходятся веером, пытаясь взять их в полукольцо. Огня противник по-прежнему не открывал. Они выиграли метров пятьдесят, но теперь это расстояние вновь стало быстро сокращаться. На бешеном галопе Веточкин и Радзивилл завернули за отрог ближайшего холма и пронеслись мимо стоящего как ни в чем ни бывало на обочине дороге офицера в русской полевой форме. По обе стороны от него лежали, как показалось Пете со своего скакуна, камни на равных расстояниях друг от друга. Офицер что-то отрывисто прокричал. То, что Веточкин принял за камни у дороги, вдруг оказалось мохнатыми папахами на головах у поднявшихся по команде на одно колено сибирских стрелков. Цепь пропустила двух всадников через себя, а затем последовал дружный залп. По крикам людей и лошадиному ржанию далеко за спиной Петя догадался, а скорее почувствовал, что погоня им больше не угрожает. Последовав примеру Радзивилла, Петя постепенно перевел лошадь на шаг. Азартно огляделся по сторонам – внизу открывалась панорама железнодорожной станции с пакгаузами и товарными вагонами на путях. Дальше тянулись извилистые улицы китайского города, спускавшиеся прямо к морю. Радзивилл остановил коня, передернул затвор. На песок, звякнув о лошадиное копыто, выпрыгнула стреляная гильза. Закинув винтовку за спину, хорунжий повернул к Пете раскрасневшееся лицо и, подмигнув, весело объявил:
– Инкоу!
Город бурлил. По улицам в сторону железнодорожной станции сновали подводы, груженные всевозможным военным имуществом. Носились верховые. Бегом спешили куда-то команды солдат. На одном перекрестке канониры пытались выкатить руками из жирной грязи увязшую одним колесом в канаве по самую ось полевую трехдюймовую пушку. Артиллерийский фельдфебель на чем свет стоит крыл стоявшего в растерянности ездового – молодого солдата, по вине которого, надо полагать, пушка скатилась с дороги. У пакгаузов уже полыхали огромные костры – в них летело имущество, которое не успевали погрузить в эшелоны. Обеспокоенный Радзивилл велел Пете ждать его в солдатской чайной неподалеку от городской комендатуры, а сам устремился к порту, в китайский рыбачий квартал, одному ему ведомыми маршрутами. Веточкин пока ждал князя, выпил три стакана чая с баранками. Часа через два ему объявили, что чайная закрывается. Расплатившись, Петя вышел к коновязи и принялся седлать своего отдохнувшего к этому времени монгола. Вскоре во двор на лошадях въехали Радзивилл и какой-то подполковник инженерных войск. Спешившись, они склонились над развернутым подполковником планшетом с картой. Веточкин заглядывал им через плечи, поднявшись на цыпочки.
– Эвакуация, – говорил подполковник. – Японцы прорвались к Инкоу крупными силами. Железная дорога перерезана. Город приказано оставить. Будем прорываться на север.
Радзивилл покивал и только теперь, полуобернувшись, заметил стоящего у них за спинами Петю. Веточкин, оттопырив нижнюю губу, впился глазами в карту и тоже, сам того не замечая, сосредоточенно кивал головой с деловым видом. Подполковник захлопнул планшет и, вопросительно изогнув бровь, кивнул на Петю:
– Это что за явление Христа народу?
Петя поджал губы и, вытянувшись во фронт, звонко отрапортовал:
– Вольноопределяющийся Веточкин, ваше высокоблагородие!
– Это со мной, – сделал жест кистью руки Радзивилл.
На окраине города раздались первые разрывы шрапнели. Во двор влетел есаул на рослом дончаке каурой масти. Сдерживая пританцовывающего жеребца, приложил руку с висящей на ней нагайкой к козырьку фуражки:
– Господин подполковник! Японец выставил батареи на холмах, ведет огнь по городу. Пехота атакует станцию…
– Уходите сейчас, не ждите ночи, – негромко сказал Радзивиллу подполковник и запрыгнул в седло. – С Богом!
Петя с хорунжим взяли под козырьки и тоже забрались на лошадей. Припустили по извилистым улочкам вниз к морю. Навстречу им бежали солдаты с винтовками наперевес. На знакомом перекрестке артиллеристы рубили постромки у безнадежно завалившегося на бок орудия, садились на запряжных лошадей.
– Прос…ли пушку, прости Господи! – бушевал фельдфебель. И, дико вращая глазами, заорал молодому солдату-ездовому: – Чего смотришь, курва?! Снимай замок…
Веточкин и Радзивилл спустились к берегу. Однако князь пустил лошадь не по направлению к порту, а в другую сторону – вдоль берега. Проскакали километра два. Лошади ногами разбрызгивали набегающие на каменистый берег волны залива. Остановились около китайской рыбачьей хижины. Прислушались. Вдали, по направлению к Инкоу, за рекой Ляохэ, вовсю грохотала канонада – там уже полным ходом шел бой. Солнце клонилось к закату, разбегаясь в отражении по водной глади.
– Здесь, – произнес хорунжий.
Сняли притороченные к седлам туркестанские мешки, винтовки и скатки. С размаху хлестнув лошадей одну за другой плетью, князь засунул два пальца в рот и совершенно по-мальчишески свистнул задорно и протяжно. Кони метнулись по серой гальке в обратном направлении. Закинув свой нехитрый скарб за плечи, Радзивилл бросил Пете «пошли!» и первым с хрустом зашагал в сторону рыбачьей хижины. Веточкин последовал за князем.
…Китайская джонка, поставив парус, под покровом ночи скользила вдоль побережья на юг. Седобородый китаец в полинявшем коричневом халате молча сидел у руля, уверенно правя вдоль берега. Еще садясь в джонку, Радзивилл шепнул Пете: «Спим по очереди». И первым развалился на носу утлого суденышка, подсунув под голову вещевой мешок. Положив винтовку на колени, Петя пристроился у борта. Через два часа пути они поменялись, однако смертельно уставшему Веточкину не спалось – слишком много впечатлений он получил за минувшие сутки. Радзивилл иногда о чем-то едва слышно переговаривался с китайцем. Тот тихо отвечал ему на ломаном русском, впрочем, весьма неплохом. Поняв, что заснуть так и не получится, Петя поднялся и вновь уселся вдоль борта. Винтовка выскользнула у него из рук и гулко стукнулась о дно джонки. Китаец издал шипящий звук, а князь приложил палец к губам. Все прислушались. Из предутреннего тумана со стороны моря послышался сначала легкий шорох, затем всплеск. Через несколько минут уже можно было расслышать ровный стук корабельной машины. Китаец положил руль на левый борт и проворно спустил парус. Радзивилл взялся было за весло, но китаец отрицательно покачал головой. Хорунжий повиновался его жесту. Джонку начало медленно и бесшумно относить течением в сторону берега. Прошло с четверть часа, и из рваного одеяла тумана показались очертания корабля со скошенными трубами.
– Миноносец, – одними губами прошептал Петя и начал медленно поднимать винтовку.
Радзивилл утвердительно покивал и так же медленно, взяв винтовку за ствол, опустил оружие вниз, покрутив головой из стороны в сторону. Китаец оставался с виду невозмутим, лишь крепко вцепился сухонькими пальцами в деревянный руль, еще больше сощурив и без того узкие глаза. Их опять окутало плотным туманом. Миноносец на некоторое время скрылся из вида, зато было отчетливо слышно, как работает его машина. И вдруг где-то совсем рядом и сверху отчетливо раздалась в тумане фраза на незнакомом гортанном языке. Пете показалось, что говорят на расстоянии вытянутой руки, и он непроизвольно вобрал голову в плечи. Радзивилл и китаец застыли подобно замершим морским фигурам из известной детской игры-считалки. Буквально в нескольких метрах над ними проплывал борт японского судна. Сверху снова что-то сказали, затем негромко рассмеялись. Тут же последовал хриплый начальственный окрик, и разговоры мгновенно смолкли. Лишь гулко отстукивала машина, пронося окутанный туманом японский миноносец мимо джонки. Темным пятном в белых сгустках проскользнул он совсем рядом и постепенно скрылся в тумане подобно летучему голландцу из пиратских романов, которые читал Веточкин в детстве. Джонку ощутимо качнуло на кильватерной струе уходящего вражеского корабля. Еще минут пять все трое, скорчившись, сидели в джонке, не смея пошевелиться и обмолвиться ни единым словом. Когда стук машин затих вдали, Радзивилл осторожно огляделся в тумане и, перекрестившись, негромко произнес:
– Кажись пронесло, слава те Господи…
Петя судорожно облизал пересохшие губы. Только сейчас он заметил, что Радзивилл держал все это время над водой в вытянутой за борт руке запечатанный сургучный пакет, к которому бечевкой крест-накрест накрепко был примотан плоский камень внушительных размеров. Перехватив взгляд Веточкина, князь усмехнулся и сунул пакет за пазуху. Китаец, бесшумно поднявшись, быстро и сноровисто поставил парус и развернул руль, забирая мористее. Джонка плавно заскользила по волнам. Налетевший бриз сдувал спасительное покрывало тумана, снося его, к счастью, по ходу их движения в том направлении, куда ушел японский миноносец. На рассвете джонка благополучно вошла в укромную бухточку. Под днищем заскрежетало. Веточкин и китаец, спрыгнув в воду, втащили суденышко на берег. Выгружая вещи, Петя видел, как Радзивилл расплачивался с китайцем.
– Капитана, двойной тариф давай, – говорил китаец. Дальше, по всей видимости, была названа сумма. Ее Веточкин не расслышал, но по отзыву князя «ого!» сумма, вероятно, была приличная.
– Ты, брат, торгуешься не хуже местечкового еврея из-под Варшавы, – усмехался Радзивилл.
– Очень опасно ездить, капитана, – серьезно и невозмутимо настаивал китаец. – Сам видеть – кругом люди в коротких кофтах. Надо давать двойной тариф.
– Ну, Бог с тобой… – Князь зашелестел бумажками. – Вот, вот и вот…
Дальше Веточкину показалось, что он ослышался.
– Хватит! – отвел руку хорунжего китаец, успев, однако, запрятать под полу халата изрядное количество ассигнаций. Радзивилл засунул в шаровары оставшиеся деньги.
– Остальное медаль, – твердо произнес китаец.
– Меда-аль? – протянул хорунжий со своей обычной усмешкой. – Ишь ты!
– Медаль, медаль, – повторил китаец и позволил себе единственный раз за все путешествие улыбнуться.
Радзивилл извлек из другого кармана карандаш и клочок бумаги и что-то на нем написал. Китаец, не читая, бережно взял листок и, зажав его в ладонях, поклонился. Затем оттолкнул джонку от берега, зайдя по пояс в воду, и, ловко запрыгнув внутрь, взялся за весло. Радзивилл и Веточкин, подхватив оружие и снаряжение, пошагали по склону вверх.
– Здесь уже должны быть наши, – успокоил напряженно озирающегося по сторонам Петю хорунжий. И, подмигнув, пояснил: – Я за время осады второй раз этим путем в Артур иду.
Лицо Веточкина вытянулось в уважительной гримасе.
– А что за медаль китаец просил? – поинтересовался через некоторое время Петя.
– О, брат, это целая история, – охотно отозвался Радзивилл и стал рассказывать: – С началом осады Порт-Артура наш консул в Чифу Тидеман организовал регулярное сообщение с крепостью по морю. Через китайских лодочников. Они и из Инкоу, и из Чифу через залив ходят. Депеши доставляют. Почту опять же везут. Японцы морскую блокаду установили, но прорваться можно. Китайцам, ясное дело, платят. Но кроме денег Тидеман еще придумал их особыми медалями награждать. Между прочим, на анненской ленте. Я сам видел.
– Вон как! – подивился Петя.
– Да, – продолжал князь. – И удивительное дело – китайцы устроили между собой целое соревнование, кто больше медалей получит. Ну, для них это вроде знака отличия военного ордена. Вот я ему представление и выписал. Придет в Чифу – обменяет на медаль…
Побережье скрылось из виду за гребнем холма. Радзивилл и Веточкин спустились в неглубокую лощину и снова начали карабкаться вверх, когда из кустов раздался окрик:
– Стой! Кто идет!
Петя от неожиданности поскользнулся и выронил винтовку из рук. Князь сразу остановился и, держа оружие за цевье в вытянутой руке, громко отозвался:
– Свои!
– Сейчас поглядим, что за свои.
Их окружили люди в матросских форменках и в пехотном снаряжении с винтовками наперевес. Обезоруженных Петю и хорунжего препроводили в окоп боевого охранения. Появился не по-уставному одетый офицер: перекрашенный в бурый цвет летний флотский китель, брюки, заправленные в высокие английские ботинки на шнуровке, зеленовато-желтый чехол на форменной фуражке. На боку ремень с торчащим из кобуры револьвером.
– Хорунжий 3-го Верхнеудинского казачьего полка Радзивилл! – отрекомендовался князь.
– Командир десантной полуроты броненосца «Наварин» лейтенант Пухов, – козырнул в ответ моряк.
Склонившись к лейтенанту, князь негромко произнес:
– Имею при себе пакет из штаба Маньчжурской армии…
– Извольте следовать за нами, – произнес лейтенант. Первым по ходу сообщения в глубину обороны пошел матрос с винтовкой князя, затем сам хорунжий и уже последним Пухов. Петя дернулся было следом, но лейтенант сделал ему запрещающий жест. Радзивилл махнул Пете рукой – дескать, оставайся пока тут. И вместе с флотским лейтенантом хорунжий скрылся за поворотом траншеи.
– Здорово, студент! – окликнули Веточкина.
– Простите, вы меня? – захлопал глазами Петя.
– А кого же еще! – Перед Петей стоял в окопе, опираясь на пулемет и улыбаясь белозубым ртом, матрос Егор Шолов. – Книжки-то свои умные не растерял?..

29

В блиндаже, примостившемся на обратном скате высокого холма, Веточкина накормили вкусно и сытно. Опустошив котелок гречневой каши с мясом, Петя пил чай с хлебом. Шолов выложил на сколоченный из досок стол небольшой холщовый узелок, развязал концы. Внутри оказалось несколько кусков крупно наколотого сахара.
– Угощайся.
Шолов сразу узнал Петю, с которым встретился случайно по прошлому году в Питере. Напомнив об этом Веточкину, матрос объяснил:
– У меня на лица память дюже крепкая.
– А говорят, у вас тут с едой проблемы, – кинув в кружку с чаем кусочек сахара, проговорил Веточкин. – Я гляжу, даже каша с мясом.
– Крупа есть, чай тоже. Хлеб кушаем помаленьку, – отозвался Шолов.
В разговор вмешался моряк, до этого хлопотавший по кухонной части:
– И мяса, браток, в достатке.
– А что за мясо? – поинтересовался Веточкин. – Вкус необычный.
– Телятина, – живо отозвался доморощенный кок. – Наисвежайшая!
Шолов искоса посмотрел на кашевара, но промолчал.
В середине дня в расположение десантной полуроты вернулись князь Радзивилл и лейтенант Пухов. Винтовка уже была у хорунжего за плечами. Отозвав Петю в сторонку, Радзивилл вполголоса произнес:
– Ну, Веточкин, принимайте благодарность от лица командования. Задание наше выполнено успешно. Я сегодня же ночью ухожу обратно. Желаете со мной?
– А можно мне здесь остаться? – быстро выпалил Петя неожиданно для самого себя и почувствовал, как краснеет.
Радзивилл в задумчивости потер ладонью затылок:
– Полагаю, что можно…
И, подмигнув Веточкину, закончил:
– Я же сразу разглядел – авантюрист вы! Вернусь – буду ходатайствовать о вашем награждении.
– Я не за награды… – еще больше вспыхнул Петя.
Князь мягко взял его за кисть:
– Знаю.
Они простились тем же вечером очень тепло. Закинув за плечи туркестанский мешок и винтовку, Радзивилл зашагал по траншее под покровом темноты в сторону окопа боевого охранения. Оттуда тропинка вела через лощину к бухте, где их на рассвете высадил китаец. Вероятно, князя там ожидали. Но Петя не стал выспрашивать у него подробности, рассудив, что излишнее любопытство в подобных делах ни к чему.
Веточкина прикомандировали к десантной полуроте броненосца «Наварин». Еще три дня и три ночи они вместе с матросами, сменяя друг друга, просидели в дозоре. На четвертое утро им на смену пришла морская полурота с броненосца «Сисой Великий».
– Утюги наши так и не починили, – с деланым безразличием пояснил Пете о подорванных в самом начале войны броненосцах Егор Шолов. Но было видно – матрос переживает. – Орудия на берег свезли, по фортам да горам расставили. Морячков в десант, как пехоту.
– Получается, вы пехота, только морская, – сформулировал Веточкин.
Шолов поразмыслил, прикинул что-то в уме – хмыкнул. Такое определение ему явно пришлось по душе:
– Ну да, получается морская пехота, – произнес повеселевшим тоном. Но тут же продолжил, сплюнув:
– Токмо сколько «халва-халва» ни говори, во рту слаще-то не становится.
– Чего так?
– Да сам рассуди: Маньчжурская армия от нас на север все раком пятится. Сидим в осаде. Флот в Артуре, почитай, весь расколошматили. Японец вон уже и с сухого пути из гаубиц по бухте бьет. В море бы выйти да сразиться! А нечем…
– Идет вторая эскадра, – осторожно заметил Веточкин.
– Эх, брат, когда ж она вдарит-то, а? – испытующе поглядел на Петю Шолов.
– Да еще и «дедушка» запропал, – продолжал матрос. Петя догадался, что речь идет об адмирале Макарове. – Чуем, затеяли они дело, не выдай Бог…
– Ударят, обязательно ударят! – убежденно произнес Веточкин.
– Все, кончай панихиду, – встряхнулся Шолов. – За Артур япошек зубами будем грызть, если понадобится… Пошли хабары собирать.
– Что? – не понял Веточкин.
– Шмотки свои бери. Нам смена выпала. В город идем.
– А-а… – протянул Петя. – Ясно.
Наваринская полурота под командой лейтенанта Пухова покидала свой боевой участок. Шли вольно, ногу и равнение в шеренгах не держали.
«Не то что каспийцы в Новом Петергофе», – вспомнил Веточкин свою идеально маршировавшую учебную команду 148-го полка. Здесь же морякам было на строевую подготовку откровенно наплевать, начиная с командира лейтенанта Пухова. Правда, во всем остальном они были ребята что надо – в этом Петя уже успел убедиться. Когда проходили мимо кухни, Веточкин разглядел заготовленную для закладки в ротный котел конскую ногу. В солнечных лучах поблескивала неснятая подкова.
– Вот так телятина, – опешил Веточкин.
– Наисвежайшая! – поддразнил шедший в колонне с ним рядом Егор Шолов.
Матросы вокруг дружно расхохотались…
Петя получил увольнение в город, и они вместе с Егором Шоловым отправились бродить по Порт-Артуру. Вопреки ожиданиям Веточкина, город жил своей обычной жизнью. Работали магазины и лавочки, стояли на перекрестках и площадях извозчики в ожидании пассажиров. Петя с удивлением замечал на первых этажах многих артурских домов знакомые еще по Петербургу вывески известных фирм: Гурина, Кондакова, Пташникова, Кунста и Альберста, Сиэтаса и Блока, Бисмарка, Никобадзе, Кларксона, Гинзбурга. Гостеприимно распахнул на набережной свои двери ресторан «Саратов». Из прохладного сумрака зала доносилось щелканье киев о бильярдные шары и реплики игравших офицеров. Деловито спешили в ремонтные мастерские порта закончившие свой обед мастеровые. То тут, то там попадались чины армии и флота. Веточкин и Шолов беспрестанно вскидывали руки к головным уборам в воинском приветствии. Размеренными шагами обходили городские кварталы совместные патрули, состоявшие из матросов, стрелков и дружинников. На посыпанных песком аккуратных изогнутых дорожках знаменитой «этажерки» – излюбленном месте прогулок артурской публики – мелькали котелки обывателей и дамские шляпки под зонтиками. День стоял солнечный, а артиллерийской канонады не было слышно ни с суши, ни с моря. И если бы не разрушенные и поврежденные здания, попадавшиеся на улицах города, да мешки с песком в витринах, могло бы показаться, что вообще нет здесь никакой войны.
– И часто у вас такое благолепие? – поинтересовался Веточкин.
– Случается, коли обстрела нет, – отвечал Шолов.
Они зашли в лавку под огромной вывеской «Торговая сеть магазинов И.Ф. Соловей». Навстречу поднялся приказчик в атласной жилетке и с напомаженными франтоватыми усиками.
– Бутылку «Пильзенского», – привычно бросил Шолов, выгребая из карманов мелочь.
– Закончилось, – последовал лаконичный ответ.
– Ну, тогда «Московское» черное.
– Тоже не имеем-с.
– Да что у вас с пивом-то творится? – возмутился Егор. – А чего есть?
– Местного завода Ноюкса, – бодро отрапортовал приказчик. – Тридцать пять копеек за бутылку.
Шолов поморщился, но делать было нечего.
– Дерете как за импортное, – проворчал матрос, выкладывая на прилавок медяки. – Ну давай. Будешь?
Последнее было адресовано Веточкину. Петя машинально кивнул. На прилавке появились две вытянутые бутылки темного стекла.
– А мне, пожалуйста, колбасы чайной два фунта, – начал перечислять Веточкин, – хлеба белого весового фунт и рафинада полфунта.
Шолов хмыкнул и присвистнул одновременно, а приказчик, перегнувшись через прилавок, вкрадчиво поинтересовался у Пети:
– А где же вы, любезнейший, все это в нашем магазине заприметили?
– Разве нет? – заозирался Петя по почти пустым полкам.
– Блокада, – развел руками приказчик и выжидательно посмотрел на Веточкина.
И здесь Петя брякнул без всякой задней мысли, как ему самому тут же показалось, совершеннейшую банальность:
– Я заплачу.
Однако при последних словах Веточкина Шолов, делая вид, что занят пивом, отошел в сторону, а приказчик тут же переменился в лице и перегнулся через прилавок еще ближе к покупателю, заговорив полушепотом весьма уважительно:
– Господин кандидат на офицерский чин должны, безусловно, понимать – цена не фиксированная. По фиксированной таксе такой товар не купить…
– Фиксированная такса… – промямлил Петя.
Приказчик истолковал его слова на свой лад:
– Конечно, конечно, господин вольноопределяющийся, мы работаем по таксе. Но… очень быстро расходится товар. А так…
– Сколько? – скорее угадал, чем сообразил, какой нужно задать следующий вопрос, Петя.
Ему огласили сумму.
– Однако… – поскреб затылок «господин вольноопределяющийся».
– Вы должны понимать, трудности доставки в условиях изоляции, – быстро вполголоса прокомментировал приказчик. – Но для вас все самое свежее. Хлеб, разумеется, собственной выпечки…
– Давайте. – Веточкин извлек оставшиеся из прогонных денег ассигнации.
– Сию минуту, – закивал приказчик и устремился в подсобку.
– А ты смекалистый, – одобрительно говорил Егор Шолов, когда они с Веточкиным выходили из лавки, запасшись провизией. Петя настоял, чтобы половину продуктов матрос взял себе. Шолов разъяснил, комендант крепости генерал Смирнов регулярно публикует цены – фиксированную таксу, – по которым должны продаваться в Порт-Артуре те или иные продукты. Делается это для того, чтобы сдержать рост цен, но на деле привело к тому, что продукты просто пропадают из магазинов и продаются таким вот образом из-под полы.
– Можно еще на китайский привоз наведаться. Китайцы на джонках много чего везут. Японец их, конечно, ловит, но многие прорываются. Там цены пониже. Но китайцам все равно выгодно. Учти на будущее.
– Ясно, – протянул Петя. Он сам не ожидал, что все так получится в лавке, но предпочел уж промолчать об этом.
Неожиданно где-то за городом со стороны господствующих высот отрывисто забухало. В воздухе послышался нарастающий свист.
– Бежим! – схватил Петю за руку Шолов. – Японец бомбардос устроил!
Неприятель с закрытых позиций производил беспорядочный обстрел города и порта. Улицы моментально обезлюдели. Шолов и Веточкин заскочили в подворотню – и как раз вовремя. Прямо в мостовую между домов ниже по улице угодил снаряд. Оглушительно грохнуло. На брусчатку брызнули осколки аптечной витрины. Со свода подворотни отвалился большой кусок штукатурки, подняв при падении облако белой пыли.
– Пронесло, – прокашлявшись, отер лицо снятой с головы бескозыркой Шолов.
Веточкин был белый, как полотно.
– Ты как? – спросил его матрос.
– Н-нормально, – клацнул зубами Петя. – Быстро у вас тут все меняется.
– Война. Привыкай. – Шолов водрузил бескозырку на голову, привычным жестом сдвинув ее набекрень.
Артобстрел продолжался. В перерывах между разрывами снарядов Петя слышал невозмутимые голоса. У выхода из подворотни, присев на корточки, укрывались двое сибирских стрелков, держа винтовки между колен.
– Вокзал, – говорил первый стрелок.
– Новая гауптвахта, – возражал второй.
– А я говорю, вокзал.
– Ща глянем.
Вдалеке послышался нарастающий свист. Через секунду где-то опять грохнуло. Выждав некоторое время, стрелки высунулись из подворотни, поглядев на город.
– Я же говорю, гауптвахта…
Засвистело снова. Стрелки живо заскочили обратно в подворотню.
– Бараки окружного суда, – продолжил непонятные Пете высказывания первый.
– Комендантское управление, – покачал головой, не соглашаясь, второй.
Разрыв, грохот.
– Я же говорю, управление, – вернувшись в подворотню после очередной вылазки, заявил второй стрелок своему товарищу. – Деньги давай.
Первый вытащил из кармана шаровар несколько монет и подбросил их на ладони:
– Твоя взяла…
Обстрел закончился так же внезапно, как и начался. Выждали еще минут пять – тишина. Стрелки, подхватив винтовки, вышли из подворотни и не спеша двинулись по улице вниз.
– Во что это они играли? – глядя вслед стрелкам, поинтересовался Веточкин.
– Порт-артурская рулетка. Изобретение военного времени, – живо отозвался Шолов. – Угадаешь, куда попадет снаряд, – сорвешь банк…
– Ну и развлечения у вас на окраине! – подивился Петя, разом припомнив и стрельбу из револьверов в Харбине над прибитым к мостовой рублю, и Радзивилла с его «тигром».
Матрос только развел руками – такая, дескать, тут жизнь!
Спустились к площади между Старым и Новым городом. Здесь возвышалось огромное здание недостроенного кафедрального православного собора. Шолов остановился, снял бескозырку и не спеша перекрестился. А в это время Веточкин тут же на площади с блестящими от нетерпения глазами покупал у какого-то нижнего чина свежий выпуск порт-артурской газеты «Новый край». Петя уже держал в руках газету и собирался расплачиваться, когда сзади нагрянул Шолов:
– А ну, стоп машина! Хорош деньги жечь!
И, забрав у недоумевающего Пети газету, всунул ее обратно продавцу, приговаривая:
– Давай дуй отседова под всеми парами!
Нижний чин поспешил убраться восвояси. Под мышкой у него была целая пачка газет.
– Совсем совесть потеряли, – в очередной раз пояснил оторопевшему Веточкину матрос. – Газета стоит пятиалтынный, он с тебя за нее два гривенника заломил, а сам купил за восемь копеек. Щас и мы по льготе с лотка за восемь купим.
– Что за льгота?
– Да Стессель, генерал, велел нашему брату нижнему чину газеты за полцены продавать. Так некоторые из этого целую торговлю устроили, сам видал…
Пересекли площадь. Подойдя к разносчику газет, и вправду купили свежий номер «Нового края» за восемь копеек.
– А отчего бумага зеленого цвета? – взяв в руки газету, спросил Веточкин. Он уже ничему здесь не удивлялся и готов был услышать любой ответ. Но ответ прозвучал самый обычный:
– С бумагой перебои. Несколько раз вообще на розовой выходило. А иной раз и на белой выйдет, как положено…
Развернув номер, Петя жадно впился глазами в строчки. Сразу бросились в глаза крупные заголовки: «Славное дело наших казаков под Инкоу», «Рейд кавалерии генерала Мищенко за реку Ляохэ». Как это частенько с ним случалось, уже не обращая внимания на окружающую его действительность, Веточкин принялся выхватывать информацию: наши части в Инкоу внезапно оказались блокированы значительными силами японцев… Русское отступление на север вдоль линии железной дороги… Разумеется, в организованном порядке, но опять отступление! Испорченная японцами дорога, упорные бои с перевернутым фронтом. В итоге выходило, что если бы не конница генерала Мищенко, которую бросили во встречный рейд на Инкоу, нашим пришлось бы в этом порту чрезвычайно туго. А так хоть и с потерями, но личный состав и значительная часть военного имущества оказались вывезены эшелонами по исправленной под прикрытием конных разъездов железной дороге на север. Пете припомнился инженерный подполковник – как он там, удалось ему прорваться? А еще мелькнула мысль о князе Радзивилле – добрался ли он до нашей Маньчжурской армии? Будем надеяться, что все хорошо. Веточкин опустил газету и вздохнул – наверное, ответы на эти вопросы он никогда не узнает. Да, прав Шолов, надо привыкать – война такая штука…
Вечер провели у китайца Вана, куда Веточкина привел Шолов одному ему ведомыми маршрутами. Через несколько дней их полуроту вернули на позиции. Пару дней на фронте стояла относительная тишина. Японцы лишь изредка обстреливали город и порт. В бегущем за склоном холма ручье Шолов наловил мелкой местной рыбешки – голышей. Егор зашел в ручей по колено, снял тельняшку и, используя ее как сеть, начерпал несколько пригоршней рыбы, проходившей здесь в это время года в изобилии.
– Уху сварганим, – улыбался матрос, раскладывая сушиться на камнях мокрую одежду. – Давай котелки.
На обратном склоне холма они развели небольшой костерок. Шолов накинул на плечи бушлат, уселся у огня, прутиком помешивая в котелках варево. Петя рассматривал большую цветную татуировку на левой руке матроса между локтем и кистью. На ней очень искусно был изображен то ли дракон, то ли морской змей, ловящий бабочку с распахнутыми крыльями. Перехватив взгляд Веточкина, Шолов с усмешкой пояснил:
– За поход на Дальний Восток. Навроде как неписаной традиции. Я же в Артур почитай с самого начала срочной служить попал. Китаец Ван и не такое изобразить может…
– Погоди, погоди, а это что? – пригляделся к правому предплечью матроса Веточкин. Там красовалась комбинация из перекрещенного Андреевского флага и гюйса, спасательного круга, весел, якоря и надписи «Боже, спаси моряка Тихого океана».
– Наши матросики уже на этом походе делали… Ладно, чего уставился – не в музее. – Шолов одел бушлат в рукава. – Иди вон лучше еще один котел помой…
Веточкин зашагал с котелком вниз по течению ручья. Обогнул большой валун, зашел за пышный куст неизвестной ему растительности, раскинувшийся у самой воды. Принялся выскребать деревянной ложкой присохшие остатки утренней каши. Зачерпнул в котелок воды из ручья и вдруг почувствовал, что на него пристально смотрят. Поставив котелок на прибрежный песок, Петя медленно поднял голову и столкнулся взглядом с человеком, сидевшим на корточках по другую сторону ручья прямо напротив него. Скуластое загорелое лицо, коротко подстриженная прямая челка, безрукавка козьего меха на голом торсе, закатанные до колен штаны цвета хаки, босой.
«Мама дорогая, японец!» – обомлел Петя.
Японец сидел на корточках и смотрел на Веточкина. Оружия у обоих не было. Петя машинально протянул руку к своему котелку. Японец, не отрывая от него взгляда, медленно кивнул, поднял над головой свой котелок и зачерпнул в него воды. Затем снова кивнул Веточкину и осторожно улыбнулся. Петя изобразил в ответ на своем лице нечто нелепое. Японец закивал обрадованно, поднялся, избегая резких движений, и, нахлобучив на голову потертую фуражку с желтым околышем, боком зашел в заросли на своей стороне ручья, одарив Петю на прощание уже полноценной улыбкой во весь рот.
Вернувшись, ошарашенный Веточкин рассказал о нечаянной встрече Егору Шолову.
– Обычное дело, – попыхивая папироской как ни в чем ни бывало, отозвался растянувшийся у огня матрос. – Они ж тоже люди, по воду ходят. На нашем участке с ними уговор – по воду без оружия ходить.
– Как это уговор, война ведь?
– Война жратвы не отменяет, – приподнялся на локте Шолов. – Конечно, бывают случаи, что и здесь схлестнутся. Вот на той неделе стрелки 14-го полка с япошатами подрались. Так же как ты, пошли по воду. Ну и отлупили друг дружку котелками. Вернулись, все морды в синяках, но довольные. Наша, говорят, взяла – японец без воды весь битый утек.
– Однако… – протянул Веточкин.
– А вообще не зевай, – серьезно заметил Шолов. – Особенно ночью. Умыкнут – и поминай как звали. Тоже бывало…
Совершенно неожиданно в синем небе над нашим передним краем начали рваться белые облачка шрапнели.
– Тревога! Тревога! – донеслось из окопов.
– Похлебали ушицы, мать твою… – подскочил Шолов. – Ходу отсюда!
Подхватив винтовку, Петя устремился вслед за матросом на гребень холма, к траншеям. Едва успели занять оборону, как японская артиллерия перенесла огонь на их расположение. Высунувшись по грудь, Петя с удивлением смотрел назад на полянку с обратного ската, где они только что так мирно готовили уху. Сейчас там рвались японские снаряды.
– Башку убери, раззява! – грубо сдернул Петю вниз Шолов.
Петя уронил винтовку и теперь ползал на четвереньках, пытаясь выдернуть ее из-под досок настила, проложенного по дну траншеи.
– Приготовиться к отражению атаки! – раздалась команда лейтенанта Пухова.
Кругом защелкали затворы. Шолов со своим вторым номером разворачивали пулемет. На Веточкина Егор уже не обращал никакого внимания, весь поглощенный разгоравшимся боем.
– Прицел постоянный! – распоряжался Пухов.
Петя вытащил наконец винтовку, оттер с цевья налипшие комья глины. Расстегнув подсумок, вогнал снизу в магазин обойму. Выставив прицельную планку, заслал патрон в патронник и прильнул к брустверу. Отработанные в учебной команде действия придали уверенности. На несколько мгновений все стихло. А потом из ближайшей лощины прямо по фронту на них хлынули цепи японской пехоты. Веточкин разглядел желтые околыши на фуражках – точно такие же, что и у японца на ручье.
– Огонь! – рявкнул Пухов.
– Орел! – одобрительно произнес в адрес своего лейтенанта матрос, расположившийся в траншее по соседству с Петей. – Прямо как башней на броненосце командует…
Наваринская полурота опоясалась вспышками выстрелов. Через несколько секунд взахлеб ударил пулемет Шолова…
Этот бой открыл собой новую череду японских атак на Порт-Артур. Почти неделю весь фронт сухопутной обороны подвергался штурму за штурмом. Одновременно с этим японцы днем и ночью обстреливали сам город и порт. Ими были дополнительно подтянуты тяжелые осадные орудия специально для стрельбы по русским кораблям. Артиллерийским огнем были уничтожены портовые склады на Масляном Буяне. Подожженные неприятелем, несколько дней горели продовольственные склады купца Чурина. Больше всего наваринцам досталось в первый день боев. К концу недели полурота потеряла две трети своего состава убитыми и ранеными. Погиб лейтенант Пухов. Перед позициями моряков лежали груды неприятельских тел. Примерно такая же картина была и на других участках. Нигде противнику существенно продвинуться вперед не удалось. Но очень сильно пострадали корабли – артурская эскадра как организованная военная сила практически прекратила свое существование. По истечении недели остатки наваринской полуроты вывели в тыл на переформирование.
– Возвращаемся на броненосец. Видать, десант пополнят да вчистую с нашего старичка на берег всех спишут, – сообщил Шолов в минуту затишья, вычищая механизмы пулемета. И, вздохнув, добавил: – Он, бедняга, от японских «чемоданов» уже по верхнюю палубу в воду осел. Я с холма глядел…
Вольноопределяющийся Веточкин получил предписание явиться следующим утром в казармы 14-го Восточносибирского стрелкового полка. Очутившись в городе, они с Шоловым посидели вечером в заведении у китайца Вана. Японская артиллерия огня не открывала – над Артуром стояла тишина, лишь с фронта раздавалась одиночная ружейная пальба. Увольнение подходило к концу. Шолов и Веточкин возвращались мимо здания Морского офицерского собрания. И тут установившаяся совсем недавно тишина оказалась нарушена совершенно неожиданным образом. Сначала с шумом распахнулась дверь собрания, выпуская наружу вопреки строжайшему приказу о светомаскировке полосу яркого электрического света. Затем на улицу выбежал человек в форме прапорщика флота. За ним по пятам из этого же здания проследовал сухопутный поручик с шашкой на боку. Шолов и Веточкин остановились, наблюдая разворачивающуюся сцену.
– Извольте убрать от меня руки! – выкрикнул прапорщик, когда поручик приблизился к нему вплотную.
– А я вам покажу, куда смотреть надо! – громко и зло проговорил сухопутный поручик. – Вон туда, где ваши корабли вверх тормашками плавают!
При этих словах поручика стоявший в отдалении вместе с Веточкиным Егор Шолов набычил шею и шумно задышал носом. Однако остался на месте и ничего не произнес.
– Поручик Жилов, немедленно успокойтесь! – послышались с порога Морского собрания другие голоса. На улицу вышли еще несколько морских офицеров. Чинов их в темноте было не разобрать.
– Успокоиться?! – взорвался сухопутный поручик Жилов. – Русский флот перетопили – а вы спокойны, да! Кто из моряков на фортах с нашим братом, ванькой серым, сражается – тем почет и уважение. А кто по собраниям мадеру хлещет, денежки казенные по тройному окладу пропивает – тех как назвать?!
– Господа, это прямое оскорбление…
– Господа, звоните командиру порта! – закричал с улицы своим товарищам ближе всех стоявший к разбушевавшемуся поручику флотский прапорщик. – Это безобразие надо прекратить!
– Безобразие?! – окинул моряков яростным взглядом Жилов. – Сейчас будет вам безобразие…
И устремился бегом к коновязи. Через несколько мгновений в круг света, распространяемый от так и не затворенной до сих пор двери, влетела фигура верхом на коне.
– Трусы! Подлые трусы! – кричал Жилов, со свистом размахивая шашкой над головой.
Морские офицеры, теснимые пляшущей под седоком лошадью, начали отступление к зданию собрания.
– Да он с ума сошел! – закричал с улицы отрезанный от товарищей флотский прапорщик.
– Господа, да он же контуженый! – раздались голоса моряков у самой двери собрания. – Да что с него взять, господа!..
Дверь в Морское собрание захлопнулась. На улице стало темно и тихо. Лишь слышны были быстро удаляющиеся вниз по улице шаги флотского прапорщика. Жилов со щелчком вогнал шашку обратно в ножны и, потрепав коня по холке, шагом поехал в противоположную сторону.
– Заказал у них в собрании бутылку вина, так, видите ли, после второго звонка отпускать не положено. Морским, значит, можно, а сухопутным не положено… – вполголоса ворчал проезжающий мимо Жилов, не глядя по сторонам. Казалось, что он жалуется собственной лошади. – И буфетчик их крыса, и сами они трусы…
Конь пофыркивал и будто бы сочувственно тряс гривой.
Шолов и Веточкин переглянулись.
– Однако… – протянул свое излюбленное Петя.
– Да, господа тоже отдыхать умеют, – хмыкнул Шолов. И закончил неожиданно серьезно: – А с флотом и вправду беда. Профукали в Артуре флот…
Веточкин не нашелся, что сказать в ответ.
– Ладно, бывай! Бог даст, свидимся, – протянул руку Шолов.
На следующее утро вольноопределяющийся Веточкин представлялся своему новому командиру. Им оказался… поручик Жилов.
– Ой, – сказал Петя, завидев поручика.
Жилов удивленно вскинул бровь. Об увиденном накануне вечером Веточкин решил молчать. Щелкнув каблуками, он доложил о своем прибытии по всей форме. Впрочем, инцидент в Морском собрании, насколько мог знать Петя, никаких последствий не имел. Разве что само собрание по распоряжению командира порта адмирала Григоровича было теперь приказано закрывать в восемь часов вечера. Жилов со своей охотничьей командой оказался прямиком только что с одного из участков порт-артурского сухопутного фронта, на котором в последние дни было особенно тяжело. Через несколько дней охотники, отдохнув и пополнившись личным составом, вновь отправились на передовую. Вольноопределяющийся Веточкин был в их числе.
На рубежах обороны крепости установилось затишье. Стрелки в окопах скучали, время от времени переругиваясь с японцами там, где позиции враждующих сторон проходили совсем близко друг от друга. Те отвечали по-русски, коверкая слова, особенно нецензурные. Это вызывало с нашей стороны взрывы хохота. Иногда споры приводили к стихийным перестрелкам, впрочем, очень быстро стихавшим. Начинала чувствоваться обоюдная усталость от позиционной войны. К тому же погода выдалась в те дни жаркая. Тысячи неубранных на нейтральной полосе трупов, оставшихся лежать после ожесточенных штурмов, быстро разлагаясь, источали смрад и зловоние. В летнем воздухе стоял постоянный звон – это роились мириады здоровенных зеленых мух. Подобно остальным стрелкам, находясь в окопах передового охранения, Веточкин засовывал в ноздри смоченную в керосине паклю – иначе дышать было попросту невозможно. Надо полагать, не меньшие неудобства испытывали и японцы. В конечном счете к русским позициям под белым флагом заявились японские парламентеры во главе с церемонным майором Ямооки. Ими было предложено русскому командованию заключить однодневное перемирие на всем порт-артурском фронте с целью захоронения убитых. Русское командование не возражало. Так Веточкин стал свидетелем и участником весьма любопытных событий. Пока нижние чины обеих противоборствующих сторон убирали трупы, русские и японские офицеры сошлись на нейтральной полосе. Кое-где были даже разбиты большие шатровые палатки. Под их сенью как ни в чем не бывало противники друг с другом выпивали и закусывали, обмениваясь мнениями о ходе военных действий на русском и европейских языках. Находясь вблизи одной из таких палаток, Веточкин разглядывал стоявших совсем близко японских офицеров, беседовавших с поручиком Жиловым. Все держали в руках рюмки, а Жилов охотно угощал японцев коньяком. Петя пригляделся к японцам – пропыленные мундиры, уставшие лица, любезные улыбки. Прекрасно говорят по-русски, остроумно шутят. Воздают должное героизму обороняющих Порт-Артур русских войск. Вот Жилов предлагает тост за доблестную японскую армию. Все оживленно чокаются наполненными рюмками. Как будто и не было вчерашнего ожесточения! Пока что машина современной войны еще не уничтожила рыцарских понятий о чести и великодушии. «А ведь уничтожит, обязательно уничтожит, если все так пойдет и дальше», – с грустью думал Петя. Вот один из японских офицеров что-то говорит Жилову и склоняется перед ним в полупоклоне. Жилов наклоняет голову в ответ. Японский офицер отходит, в одиночестве рассматривает окрестности. Взгляд его задерживается на стоящем чуть в отдалении Веточкине. Ладно пригнанное обмундирование, аккуратный пробор, кошачьи усы… Где-то Петя нечто похожее уже видел.
«Бог ты мой, Хлебников», – похолодело все у Веточкина внутри. Петя машинально потер шею, как будто ее сдавило удушье, будучи не в силах ступить и шагу, посмотрел на лже-Хлебникова во все глаза.
В ответ – легкая улыбка под кошачьими усами и вдруг такой же, как перед Жиловым, полупоклон, исполненный собственного достоинства. Петя беззвучно открывал и закрывал рот, глядя, как лже-Хлебников (а как же его звать на самом деле, вот вопрос?) не спеша удаляется в сторону японских позиций, придерживая висящую на боку саблю…
– Ну вот, закончится война, поеду в Японию, – говорил вечером поручик Жилов. – Мне теперь там все двери открыты.
– Это почему же? – поинтересовался кто-то из полковых офицеров.
– Я, господа, помог им саблю погибшего принца отыскать, – пояснил поручик. – У них тут во время последнего штурма чуть ли не наследный принц сгинул. Уж они его искали-искали.
– Нашли?
– Нашли. Вместе с саблей. Представьте себе, как саблю завидели, так давай все вместе ей кланяться. Церемониал! Ко мне потом отдельно подходили в Японию приглашать, – улыбнулся Жилов. – После войны, разумеется.
– Простите, господин поручик, это не тот ли офицер приглашал, что в палатке с вами раскланивался? – вставил реплику бывший неподалеку Веточкин.
– Да, он. Между прочим, полковник японского генерального штаба.
– Вон как – полковник…
«Чудны дела твои, Господи!» – думал Петя, прогуливаясь по склону за нашими позициями в абсолютной тишине. Наслаждаться перемирием можно было еще целых два часа. Он потер шею, расстегнул верхние пуговицы косоворотки и усмехнулся. Почему-то ко лже-Хлебникову сейчас Петя Веточкин не испытывал никаких враждебных чувств…
Спустя несколько дней во время очередного увольнения в город Петя посетил книжный магазин при местном издательстве Артемьева. Пробираясь к прилавку через бурлящую толпу военных и обывателей, приобрел за восемь копеек свежий номер «Нового края». Удивился – отчего здесь такое столпотворение? А когда раскрыл газету, сразу понял отчего – почти аршинными буквами на первой странице красовался заголовок: «Соединение кораблей Макарова и Рожественского свершилось». И чуть ниже курсивом: «В войне ожидается решительный поворот».

30

На рассвете 28 июля 1904 года главные силы Тихоокеанского флота двигались акваторией Желтого моря, склоняясь на норд-вест. До Порт-Артура оставалось около суток пути. На русских кораблях всем, от адмирала до простого матроса, в эти утренние часы было совершенно ясно – сегодня произойдет генеральное сражение. В противном случае японцы отдавали бы море без боя. Зная их по этой войне, такое предположение исключалось абсолютно.
Накануне на судах была устроена баня. Броненосцы и крейсера почти сутки в открытом море принимали с транспортов уголь. Сгустившееся над местом погрузки огромное облако угольной пыли налетавший с океана бриз сумел разогнать только к вечеру. Когда броневой пояс линейных кораблей от принятых тонн угля начал уходить под воду, дана была команда остановиться. Угольщикам назначили район ожидания к зюйд-осту, и они с оставшимися запасами топлива в трюмах покинули главные силы. Уголь в море мог еще понадобиться.
А на боевых кораблях уже вовсю кипела работа по подготовке к артиллерийской дуэли. По разведданным, полученным из Петербурга, адмирал Того снабдил свои броненосцы особыми меленитовыми снарядами. Их разработал японский инженер Шимозе. Как показал опыт боев в Маньчжурии, такие снаряды при взрыве разбрасывали множество осколков и вызывали сильнейшие пожары. Поэтому с верхних палуб русских кораблей убиралось все, что могло дать пищу огню. Приказ на сей счет имелся решительный – все лишнее за борт. В итоге, когда протрубили отбой, люди цветом кожи походили на аборигенов Индонезии. Несмотря на вторник, на судах эскадры была устроена баня. Посменно вымылись практически все. На утреннем построении при подъеме флага матросы стояли в обмундировании первого срока, под которое по старой традиции было надето чистое белье. Лица сосредоточены, в движениях чувствовалась внутренняя подобранность. Каждый на своем месте готовился встретить час решающих испытаний.
Прекрасно понимали, что близится развязка многоходовой комбинации и на мостике «Цесаревича». С невозмутимым видом, издалека узнаваемый по огромной бороде, вглядывался в морскую даль адмирал Макаров. Чуть поодаль, ежеминутно прикладывая бинокли к глазам, расположились чины адмиральского штаба. Не был исключением и Ключевский, рассматривавший сквозь ручную оптику горизонт.
– Ну как, Сергей Платонович, готовы? – услышал за своей спиной лейтенант.
Ключевский полуобернулся на голос, инстинктивно вытягиваясь перед вице-адмиралом. В глазах последнего блестели задорные огоньки. Прежде чем Ключевский что-либо ответил, Макаров заговорил вновь:
– Теперь все мудреное осталось позади. Оно, прямо скажем, удалось. Осталось самое простое – прийти и победить.
– Непременно победить, ваше превосходительство, – отозвался Ключевский.
– Да, – твердо произнес адмирал. – Непременно победить.
Ключевский мысленно окинул взглядом результаты работы прошедшего года. Да что там года – как рабочая версия, идея обустроить небольшую секретную перевалочную базу в Мировом океане для русских военных кораблей родилась несколько лет назад. Поначалу в нее были посвящены всего четыре человека – адмиралы Макаров и Рожественский, да они с Выриным. Ну, разумеется, еще сопровождавший повсюду Сергея Платоновича матрос Василий Дедушкин. Именно с целью отыскать подходящее место для этой базы и был отправлен якобы подавший в отставку лейтенант Русского Императорского флота Ключевский в «энтомологическую» экспедицию. Подробнейшие карты обнаруженного места содержались в саквояже, переданном Ключевским капитану Вырину сразу по возвращении из экзотической экспедиции в петербургской квартире на Гороховой улице. И Сергей Платонович потрудился на славу: место было выбрано чрезвычайно удачно – небольшая бухта с несколькими выходами на безвестном архипелаге вдали от мировых торговых путей. И в то же время в зоне досягаемости потенциального морского театра боевых действий на Дальнем Востоке. Здесь можно было надежно скрыть от посторонних глаз несколько современных линейных кораблей. С чем адмирал Макаров и справился блестяще. Сергей Платонович мог по праву считать себя первооткрывателем – этого крохотного архипелага попросту не существовало ни на одной морской карте начала ХХ века. Найти русские броненосцы здесь можно было бы лишь по чистой случайности. А рассчитывать на то, что они спокойно отстоятся в тихой бухте, сберегая ходовой ресурс, в течение двух-трех месяцев и дождутся прохождения 2-й Дальневосточной эскадры, можно было вполне. Ну, а коли бы что и не удалось, вышел бы Макаров навстречу Рожественскому ранее запланированного срока. План этот в грядущей войне с Японией стал основным после гатчинских совещаний у Государя летом прошлого года. Тогда же расширился и круг посвященных в него, но совсем ненамного. В этот круг вместе с несколькими новыми адмиралами попал и крупнейший промышленник Матвей Игнатьевич Шишкин. Именно его усилиями обеспечивалось снабжение в Мировом океане русских военных кораблей углем через угольные станции и в специально оговоренных точках рандеву с угольными транспортами. График этих рандеву – основных и запасных – был разработан заранее. Баснословные комиссионные делали свое дело: угольщики – по большей части немецкие пароходы – сгружали уголь там, где им было предписано, не интересуясь излишними подробностями. Лейтенант Ключевский должен был пересесть на флагманский корабль адмирала Макарова, чтобы лично сопровождать командующего к архипелагу. Однако жизнь внесла свои коррективы. После кончины во время похода адмирала Фелькерзама на жестоко терзаемом штормом броненосце «Ослябя» Ключевский посвятил в план секретной операции капитана 1-го ранга Бэра. Был момент, когда они с Бэром уже прощались, – казалось, отбившийся от 1-й Дальневосточной эскадры «Ослябя» обречен. Но броненосец все-таки выжил. Более того, оказалось, что он может дойти своим ходом до открытого Ключевским архипелага. Да и снесло их штормом как раз в том направлении. Но броненосец требовал ремонта и надолго задержал бы всю эскадру. И «Ослябя» временно исчез со сцены. Снабженный координатами от Сергея Платоновича, Бэр повел его на архипелаг. Ключевский же с Дедушкиным рискнули изобразить из себя потерпевших кораблекрушение… Затем была их встреча с Макаровым в Шанхае. Как и было условлено заранее, Макаров «разминулся» с эскадрой, шедшей в Порт-Артур. Это должно было спровоцировать изготовившихся к войне японцев – ведь не могли же русские корабли болтаться в океане бесконечно… На борту «Цесаревича» в приватном разговоре Сергей Платонович поведал адмиралу все новые обстоятельства в этом деле. Ключевскому было приказано, не привлекая внимания к своей персоне, прибыть в Сингапур к русскому консулу Рудановскому. И уже отсюда, получив сведения о движении эскадры Рожественского, встретить в море Зиновия Петровича, чтобы вести его на соединение с кораблями Макарова. Выйдя на паровом катере из Сингапура, через трое суток ожидания в заданном квадрате Ключевский и Дедушкин были подобраны русским разведывательным крейсером «Изумруд». А в конце июня 2-я Дальневосточная эскадра благополучно прибыла в полном составе в указанный Сергеем Платоновичем архипелаг. Долгожданное соединение русских кораблей свершилось. Приехав к Макарову на «Цесаревич», лейтенант Ключевский испросил разрешения остаться в грядущем бою на этом броненосце. Разрешение было получено…
…Впереди густо дымили броненосцы Рожественского. Зиновий Петрович шел по Желтому морю так же уверенно, словно по коридорам Адмиралтейства. Позади «Цесаревича», продолжая общий кильватерный строй, следовали «Ретвизан», «Победа», «Пересвет» и «Ослябя». У линии горизонта на пределе видимости широким клином развернулись четыре быстроходных крейсера дозора. Еще два, соблюдая строй пеленга, виднелись на правом траверзе – наблюдали за восточным направлением. Впрочем, появления неприятельского флота со стороны Японии ожидалось менее всего. По полученным на последней стоянке агентурным сведениям, главные силы адмирала Того должны были подойти из Печилийского залива. Там, у островов Эллионт, которые японцы использовали как свою перевалочную базу, была отмечена в последние дни повышенная активность противника. Намерения японского командующего вырисовывались вполне отчетливо: дать генеральное сражение до того, как русский флот придет в Порт-Артур и снимет с крепости морскую блокаду. Наиболее удобным местом для исполнения такого замысла оказывались подходы к Печилийскому заливу. Слева по ходу движения русских китайское побережье, справа корейское. Отыскать их здесь и навязать сражение не составит для адмирала Того особого труда. Потом атаковать миноносцами. Благо направление движения врага известно. Тем более что у Того не осталось уже ни другого времени, ни другого места. Он обязан идти ва-банк. И он пойдет…
– Пойдет как миленький, – гудел на последнем совещании в адмиральских апартаментах «Суворова» Зиновий Петрович Рожественский. – И будет биться. Насмерть. А мы его будем ломить и топить!
Макаров поскреб бороду и не нашел причин не согласиться с простым и без изысков планом коллеги:
– Давай. Это как раз то, что нам сейчас надо…
Разумеется, исход боя заранее предсказать было нельзя. Но объективно больше шансов было на стороне русских броненосцев. Япония однозначно плясала на море под дудку России.
Однако для решающего столкновения были привлечены все имеющиеся на театре военных действий реальные силы. Адмирал Скрыдлов выдвинулся в Японское море с четырьмя владивостокскими крейсерами. Возможно, Того клюнет и отрядит часть своих сил против скрыдловских крейсеров. Пройдет Скрыдлов благополучно Корейским проливом – прикроет транспорты с углем. В Артуре запросили Витгефта: что можно двинуть изнутри блокадного кольца японцам в тыл? Получили ответ: «Негусто. Но двинем все, что можно». Согласовали временные диапазоны. Договорились о взаимодействии в предстоящем бою.
– Но только, Степа, – заявил Макарову накоротке Зиновий Петрович, – головной отряд поведу я. О тебе и так газеты в десять раз больше писали. Вон, почитай, полгода с собаками по всему свету искали.
Макаров довольно ухмыльнулся в бороду. Невозмутимо повторил свое:
– Давай!
И убедившись, что при выходе из адмиральского салона они остались одни, легонько пихнул Рожественского в бок:
– Адмирал «только вперед»…
На палубе Рожественский после совещания появился первым. Что, впрочем, не помешало ему крайне сердечно проститься со Степаном Осиповичем, отбывавшим на свой «Цесаревич». У трапа вновь догнал Макарова, буркнул в самое ухо:
– Ты только смотри, если поймешь, что меня того…
– Ну и ты тоже, – мигнул глазами Макаров. – О сигналах договорились.
– С Богом!

31

Адмирал Хейхатиро Того встречал наступающий день 28 июля в крайне удрученном состоянии духа. Сконцентрировался. Как бы отделился от своей физической оболочки и посмотрел на всю свою сущность со стороны. Очень плохо. То есть помимо объективной неприятной картины начал хандрить еще и он сам. Сейчас это дополнительный темный шар. А нужны шары светлые…
Взять себя в руки. Успокоиться. Вот портрет Императора. Хейхатиро подошел к нему, склонившись в полупоклоне. «Мы честно выполнили свой долг до конца. До последней капли крови. До последнего вздоха. С радостью умрем. Все», – рождались в сознании формулировки перед образом Микадо. Плохо. Очень плохо. Не то. Ни одной мысли о победе. А обреченный дух немощен.
Все. Достаточно. К делу. Адмирал застегнул неудобные европейские крючки мундира (и придумают же такую чепуху, как крючки и пуговицы на шее!), вышел на палубу флагманской «Микасы». Дежурный офицер, прежде чем взять под козырек, непроизвольно вздрогнул – лицо командующего было серо-черным. Таким его не видели никогда. Того бросил на лейтенанта пылающий взгляд и, раздув ноздри, зашагал по палубе в противоположную сторону.
Долгий-долгий выдох принес некоторое облегчение. По крайней мере, для разума. Итак, русские идут. И они сильнее. Они знают, где, когда и каким образом состоится бой. Силы и планы сторон известны. Все предельно просто и ясно и… он, Хейхатиро Того, ничего не может с этим поделать. Им нужно уничтожить его, а ему их. Рассеять противника как организованную силу, сломать ему хребет. Здесь, в этих водах. Скоро, вероятнее всего, уже сегодня. Того не может ждать. Пожалуй, он уже не может даже уклониться. А в рукаве нет ни одного козыря! Ну (тут японский адмирал позволил себе все же чуточку улыбнуться), почти ни одного. Итак…
Главные силы японского Объединенного флота сейчас в Печилийском заливе. Между блокированным Артуром и надвигающимися русскими броненосцами. Здесь собрано все что есть. Адмирал Камимура отправился прикрывать Корейский пролив всего лишь с пятью легкими крейсерами. Сейчас он в бухте Озаки у острова Цусима. Скрыдлов вынесет его до Окинавы, если будет достаточно настойчив. Ах, как просил Камимура у адмирала Того хоть один новейший броненосный крейсер! Но они необходимы здесь, все восемь. А новых броненосцев осталось всего четыре. Хотя, конечно, будет крайне скверно, если русские крейсера станут свободно разгуливать вдоль всего японского побережья. Впрочем, неважно. Все решится здесь, сегодня, сейчас.
На днях адмиралу Того доставили депешу от агента в Порт-Артуре. В ней сообщалось, что зашевелились даже остатки порт-артурской эскадры. Пытаются собрать свое перебитое-полузатопленное старье и выползти в море. Высунуть нос из проклятой мышеловки, в которой никак не сдохнут! И это после полугода морской блокады и осады! На адмирала Того, как в детстве, вдруг накатила жгучая обида. Ему подсунули приманку, на которую он тратил силы и средства, а за спиной в это время русские провернули немыслимую по дерзости многоходовку! Это… Стоп. Это гнев. Он мешает. Значит, непродуктивен.
«Еще есть шансы. Есть, есть, есть, – вбивая ботинки в палубу, твердил себе Хейхатиро. – Мы дадим сражение».
Артур пусть блокирует такое же японское старье адмирала Катаоки. Игра уже делается не там. Русские броненосцы ждет гостинец. А Камимура… Ну что ж, будем надеяться, что боги милостивы.
Принесли телеграф. Того быстро пробежал глазами сообщение. Крейсера дальней разведки обнаружили в Печилийском заливе русские дозоры, идущие со стороны океана. Японский Объединенный флот сразу пришел в движение, выдвигаясь навстречу противнику. И все-таки в броневой рубке «Микасы» Хейхатиро Того не покидало ощущение, что уже не он двигает события, а события двигают его. Под ложечкой засвербило знакомое ощущение упущенности момента… Не так все должно было быть, не так!

32

Легкий крейсер «Новик» шел во главе русского дозорного клина. Около десяти часов утра с марса доложили, что видят на горизонте дымы. Вахтенный офицер лейтенант Штер приложил к глазам бинокль. Цейсовская оптика послушно придвинула линию схождения неба и морской поверхности. Дымов было два. Штер внимательно оглядел пространство на несколько румбов влево и вправо от курса крейсера. С каждой стороны обнаружилось еще по одному черному завитку. Лейтенант поспешил с докладом к командиру.
Начальник дозора, капитан 1-го ранга Николай Оттович Эссен, оповестил о замеченных кораблях противника шедший на траверзе «Изумруд». С державшихся чуть сзади на правой и левой раковинах крейсеров «Боярина» и «Жемчуга» также отрепетовали, что видят дымы. Сообщили на «Суворов»: «Вижу дымы на горизонте. Иду на сближение».
Вслед за этим Эссен поднял крейсерам сигнал иметь самый полный ход. Содрогая корпус, застучали машины «Новика», послушно развивая обороты.
Через пятнадцать минут уже смогли определить: перед русским дозором три японских крейсера типа «Акаси». Пробили боевую тревогу. На «Суворов» полетело сообщение: «Обнаружил разведку противника. Веду преследование».
И впрямь, судя по закрутившимся шлейфам дыма, японцы начали ложиться на обратный курс. Однако вскоре стало ясно, что они, собираясь вместе, выстраиваются в длинную кильватерную колонну, перекрывая путь русским крейсерам. Противников разделяли еще более шестидесяти кабельтовых, когда Эссен поднял на «Новике» сигнал: «Атаковать неприятеля строем фронта». «Новик» летел на двадцати пяти узлах, заходя под прямым углом на «Акаси», шедший в японской колонне вторым под флагом контр-адмирала Уриу. Сзади, чуть приотстав, поспевал «Изумруд». «Боярин» и «Жемчуг» дымили вовсю на значительном расстоянии от противника. Японцы начали маневр уклонения, постепенно склоняясь от фронтальной атаки на норд-ост. Эссен приказал изменить курс на четыре румба вправо, по большой дуге обошел «Изумруд», который тут же пристроился в кильватер своему начальнику. Теперь «Новик» заходил на «Акаси» под острым углом. Зато с другой стороны под таким же острым углом вылетал на головную «Отаву» «Боярин». «Жемчуг» тоже начал поворот на норд-ост. Но он был еще далеко.
Через три минуты с дистанции в сорок кабельтовых «Новик» начал пристрелку из носовых орудий по «Акаси». Через минуту после по «Отаве» забарабанили стодвадцатимиллиметровки «Боярина». Еще через три минуты всем бортом открыл огонь «Изумруд» по двум оставшимся японским крейсерам. Ими оказались «Сума» и еще один типа «Иосино». Первые русские залпы дали большие недолеты, вспенивая воду перед японской колонной. Однако расстояние между противниками стремительно сокращалось. Продолжая последовательно сворачивать к норд-осту, открыли огонь и японцы. Над русскими крейсерами засвистели их шестидюймовые снаряды. Но ввиду быстро меняющейся дистанции ни одна из сторон пока не могла добиться попаданий. Эссен поднял сигнал: «Изумруду» и «Боярину» повернуть на два румба влево». И следом: «держать строй пеленга». Это была вторая попытка атаковать японские крейсера под прямым углом, самим представляя для них наименее удобную мишень. Теперь головным оказывался «Боярин». Когда дистанция сократилась до двадцати пяти кабельтовых, Эссен приказал готовить носовые минные аппараты. На баки русских крейсеров под ставший уже шквальным огонь японских шестидюймовок кинулись минные партии. Но уже меньше чем через минуту Уриу повернул свои корабли «все вдруг», подставляя русским крейсерам корму, и полным ходом стал уходить на норд, отстреливаясь только из малокалиберной артиллерии. В этот момент было отмечено два попадания с «Изумруда» в крейсер «Сума», не причинивших, впрочем, видимых повреждений. И тут же в ответ залпом с «Акаси» снесло стодвадцатимиллиметровое орудие «Боярина», установленное на левом срезе. Эссен уже собирался предложить преследование, когда приняли сигнал с «Жемчуга», отчаянно семафорившего чуть к западу от места стычки: «Крейсера противника с норд-веста». Незамеченные в горячке боя, слева подходили три новых японских крейсера типа «Нанива», несшие каждый от восьми до десяти стопятидесятидвухмиллиметровых орудий. Сразу стало понятно – первый отряд японцев повернул назад, заманивая русских в западню. Эссен приказал выйти из боя и, имея теперь головным «Жемчуг», стал быстро уходить на зюйд-зюйд-вест. Японское подкрепление навязать еще один бой не пыталось, русских не преследовало. Оно и понятно – все равно не угнаться.
Николай Оттович приказал доложить подробности произошедшего столкновения флагману. Снял фуражку, вытирая выступившую на лбу испарину. Фуражка оказалась пробита шальным осколком. Он даже не успел заметить, где и когда это случилось.

33

Поученные от Эссена известия окончательно развеяли в штабе Рожественского остатки сомнений относительно местоположения главных сил японского флота. Просто так оставлять семь крейсеров на растерзание русским адмирал Того не мог. Значит, впереди сам японский командующий. Юго-восточный дозор можно было снимать, усиливая разведку в северном направлении. «Алмазу» была дана команда на всех парах идти к «Суворову» за указаниями, затем поступить в распоряжение Эссена. «Светлане» велели, ведя наблюдение, также двигаться на север параллельно корейскому берегу. Теперь главным стало не пропустить момент развертывания основных японских сил.
Через час пять русских крейсеров снова двигались в северном направлении, держась каждый в зоне видимости соседа. Ближе всех к корейскому побережью шла «Светлана». С ней визуальный контакт не поддерживался. Впрочем, на ее участке японцы навязывать сражение вряд ли станут. Им выгоднее зайти с северо-запада, прочерчивая залив с запада на северо-восток. На этом курсе, скорее всего, и состоится эскадренный бой. «В идеале Того будет стремиться разгромить нас до Эллиота, а прорвавшихся атаковать минным флотом», – рассудили в русском штабе. В северо-западном секторе и усилили разведку. Крейсера Эссена вытянулись строем пеленга уступом к китайскому побережью. Сзади за ними дымили громады русских броненосцев. Склоняясь на норд-ост, продолжали перечерчивать Печилийский залив в кильватерной колонне броненосцы Рожественского: флагманский «Суворов» во главе, «Александр III», «Бородино», «Орел». Чуть дальше к югу тем же курсом следовал «Цесаревич» адмирала Макарова. Слева от него в строе пеленга – «Ретвизан» и «Победа». Справа – «Пересвет» и «Ослябя».
«Если крейсера обнаружат главные силы Того и даже завяжут бой, из такого построения можно направить кулак Зиновия в любую сторону, – размышлял адмирал Макаров. – А там уж и мои перестроятся. Пусть даже один фланг вступит в бой чуть позже. Ничего страшного».
Над Желтым морем грозовыми тучами расстилались дымы из труб русского флота.
Второй контакт крейсеров Эссена с японскими разведчиками состоялся после полудня. «Новик» опознал старых знакомых «Акаси» и «Отаву». Почти одновременно с этим доложили, что видят еще несколько кораблей неприятеля с «Изумруда» и «Жемчуга». Шедший ближе всех к китайскому побережью «Алмаз» пока молчал. «Боярин» продолжал осматривать горизонт в северо-восточном направлении.
На этот раз Эссен приказал проходить сквозь японскую линию, выдерживая большие боковые интервалы. В бой по возможности не вступать. Активно маневрировать, продвигаясь на север. Была надежда успеть обшарить еще несколько квадратов к норду. Николай Оттович оглянулся с мостика «Новика» назад. Свои броненосцы пока еще скрывались за линией горизонта. Значит, не увидят их еще некоторое время и японские разведчики. У него есть все шансы открыть японский флот первым. Эссен чувствовал – счет уже пошел на минуты. А там… Там вся надежда будет на скорость и отличные ходовые качества его отряда.
Видимо, догадываясь о намерениях русских, Уриу пошел на перехват. «Акаси» и «Отава» двинулись на пересечку «Новику». Два крейсера типа «Сума» начали резать курс «Изумруду». С «Жемчугом» стали сближаться два крейсера типа «Чиоды». Еще две увязались за «Боярином». Эссену доложили – потерян визуальный контакт с «Алмазом».
Выполняя замысел начальника дозора, русские крейсера стали расходиться веером, выдерживая общее северное направление. Японцы замешкались. С одной стороны, было заманчиво выбрать одну жертву и накинуться на нее всем скопом, чтобы потопить со стопроцентной вероятностью. С другой – русские тогда первыми начнут вести главные силы своего противника. Верно расставив приоритеты, Уриу кинулся за всеми обнаруженными кораблями своего оппонента.
На море закрутилась вычурная карусель с резкой сменой румбов, поворотов, уклонений и возвращений на прежний курс. Через пятнадцать минут Эссен с удовлетворением заметил, что чертово колесо из дымящих крейсеров хоть и медленно, но смещается на север. Противникам нигде ни разу не удалось сблизиться на расстояние действенного артиллерийского залпа. Маневрировали в тишине. Ни одна из сторон пока огня не открывала.
По данным наблюдения, перед русским дозором в этот раз изначально оказалось восемь японских легких крейсеров. Восемь их оставалось и сейчас. Но через русскую разведку так никто до сих пор и не прорвался. Значит…
«Значит, свою задачу они вот-вот провалят, – мысленно отметил Эссен. – А еще значит, что это все быстроходные легкие крейсера, которые есть на этом направлении у адмирала Того. И они боятся идти вперед, потому что, во-первых, им не хватает преимущества в скорости, а во-вторых, им не составить одинаково сильные группы, чтобы и связать меня здесь, и вести свою разведку дальше, если я кинусь за ними следом обратно на юг».
«Боится по-честному господин Уриу. – Незаметно для себя Николай Оттович даже закусил костяшки обтянутого в лайковую перчатку кулака и оскалил зубы. – Привыкли числом брать».
Обо всем происходящем и замеченном срочно сообщали по беспроволочному телеграфу на «Суворов».
В этот момент загрохотало на северо-западе. Уже догадываясь, что происходит, Эссен дал команду, маневрируя, отрываться от противника на вест, к китайскому побережью. Вскоре сзади и чуть левее отряда Уриу показалось судно, стремительно увеличиваясь в размерах. В нем признали несущийся обратно к югу «Алмаз». Как он проскочил на север незамеченным – одному Богу известно.
К «Алмазу» тут же кинулись пять наиболее сильных японских крейсеров, развернувшись «все вдруг». Молниеносно повторив маневр японцев, Эссен бросил свои корабли на трех оставшихся противников. Те сразу же открыли ураганный огонь. Приказав «Жемчугу» и «Боярину» связать троих японцев боем, Эссен, вынужденный описать приличную дугу, полным ходом пошел отбивать «Алмаз» от основных сил японского дозора. Уриу вел по «Новику» и «Изумруду» довольно сильную стрельбу из кормовых орудий своих пяти крейсеров, продолжая между тем под всеми парами идти на север навстречу «Алмазу». А он, видя приближающегося противника и два своих корабля за ним, повел себя довольно странно. Вместо того чтобы уклониться к китайскому берегу, лег в дрейф и затеял семафорные переговоры. Когда сигналы стало возможно разбирать на русских кораблях, вокруг «Алмаза» море уже кипело от рвавшихся японских снарядов. А когда сигнал разобрали и доложили Эссену, стало ясно, отчего так всполошился Уриу. На стеньгах одинокого русского крейсера, неподвижно замершего в центре вздымающихся водяных фонтанов, отчетливо читалось: «Обнаружил главные силы неприятеля».
Произошедшее затем Николай Оттович Эссен вспоминать без внутренней мучительной боли не мог до конца своих дней. Не имевший установки беспроволочного телеграфа «Алмаз» семафором сообщал данные о японском флоте: курс, скорость, построение. Из импровизированной радиорубки «Новика» информация немедленно передавалась на «Суворов». С какого-то японского крейсера поблизости работой своего телеграфного аппарата отчаянно пытались помешать передаче. Но прежде чем «Алмаз» окончательно скрылся за сплошной стеной разрывов, к Эссену пришло подтверждение из штаба Рожественского – телеграф принят.
Мгновение спустя прямым попаданием с развернувшейся против Эссена «Чиоды» на «Новике» в куски разнесло радиорубку. Четыре остальных японских крейсера, выстроившись полукольцом, посылали залп за залпом в быстро окутывающийся желто-черным дымом «Алмаз». Вот на нем сорвало переднюю дымовую трубу. Вот просела, подбитая, задняя. Возник большой пожар на баке. Вырванное вместе с куском палубы, полетело вниз одно из орудий левого борта. Корму заволокло белесыми клубами пара из машинного отделения. Попавший в огненный смерч крейсер между тем пытался отвечать из уцелевших орудий. Последним сигналом, который успели поднять на «Алмазе», прежде чем рухнула от страшного взрыва фок-мачта, было «не могу управляться».
Правым бортом «Новик» повел огонь по «Чиоде». Крейсер содрогнулся от собственных выстрелов, вздрогнул от ответных попаданий вражеских снарядов. Лязгали замки орудий, клацали катающиеся по палубе стреляные гильзы. Вскоре потащили в лазарет раненых. У нескольких орудий ничком свалилась перебитая прислуга.
«Изумруд», заходя с разных сторон, бил по всем японским крейсерам сразу. Он наскакивал с таким отчаянием, словно пытался как в уличной драке оттащить их от избиваемого товарища. Японцы отвечали ему из кормовых орудий, продолжая сосредоточенным огнем добивать «Алмаз». Тот уже очень сильно кренился влево, тем не менее стрелял из двух оставшихся сорокасемимиллиметровых пушек.
Минут через десять доложили о приближении к месту схватки на большой скорости двух больших японских броненосных крейсеров. Еще дальше за ними небо на горизонте стремительно чернело от множества дымов. Шли главные силы адмирала Того.
«Алмаз» почти лег на левый борт. Его орудия молчали. По всему корпусу крейсера гуляли пожары. Скрипя зубами, Эссен отдал приказ отходить. «Новик» и «Изумруд», резко увеличив ход, вышли из боя.

34

Мощный аппарат беспроволочного телеграфа фирмы Телефункен еще заканчивал получать последние сообщения, а Зиновий Петрович Рожественский уже появился лично на пороге радиорубки эскадренного броненосца «Суворов». Махнул рукой на дернувшегося было при виде адмирала телеграфиста, жестом усаживая того на место:
– Принимай, принимай!..
Следом за адмиралом в помещение втиснулся флагманский штурман полковник Филипповский. В двери попытались просунуться еще несколько флаг-офицеров штаба. Рожественский рассек одной рукой воздух над их головами в сторону выхода:
– Туда!
Офицеры поспешили убраться на палубу. Другой рукой Зиновий Петрович смахнул на пол сигнальные книги и прочую нехитрую мелочь, освобождая малюсенький столик в углу радиорубки. Унтер-офицер за аппаратом, не оборачиваясь, испуганно вжал голову в плечи. Адмирал указал на столик Филипповскому:
– Сюда!
Флагманский штурман быстро разложил карты Желтого моря. Нависнув над столиком, адмирал уперся в него кулаками и, расставив локти в стороны, впился взглядом в квадраты, по которым постукивал холеный ноготь полковника Филипповского.
Через несколько мгновений Рожественский повернулся к телеграфисту:
– Все?
Унтер-офицер, подскочив-таки в узкой рубке подобно чертику из табакерки, отчеканил:
– Так точно, ваше превосходительство!
– Угу…
Грохнула дверь. Едва не протаранив грудью отскочивших офицеров, Зиновий Петрович быстро зашагал в сторону боевой рубки, на ходу отдавая короткие распоряжения чинам штаба.
Вскоре четыре главных русских броненосца, повернув последовательно почти на девяносто градусов влево, устремились на северо-запад. На «Суворове» подняли сигнал: «Иметь ход семнадцать узлов».
«Ай молодца, разведка», – мысленно восхитился адмирал Макаров, получив переданные через «Суворов» сообщения Эссена. Следом на «Цесаревич» пришел шифрованным кодом условный сигнал от Рожественского.
«И Зиновий молодец, сообразил моментально», – отметил про себя Макаров.
Зиновий Петрович информировал коллегу о выбранном плане действий. Именно на такой случай обговоренном. Не зря же они с Макаровым столько времени играли в кораблики на картах восточных морей!
Времени тактическим играм адмиралы за недолгое время совместного пути и впрямь уделили без счета. Вариантов грядущего сражения рассматривалось множество. Каждый более или менее вероятный вариант Макаров с Рожественским проработали подробно и согласовали свои действия. По единодушному мнению русских адмиралов, в Желтом море Того будет заходить им навстречу с севера. Двигающихся деблокировать Порт-Артур русских он попытается встретить с вероятностью девяносто девять процентов в самом узком месте Печилийского залива, следуя после обнаружения неприятеля курсом с запада на северо-восток. Чтобы в ходе эскадренного боя отжимать русские корабли к Корейскому побережью. Засветло японцам надо будет постараться нанести нам максимальный урон.
А ночью подвергнуть русские суда массированной атаке миноносцев. Минный флот как раз удобно базировать на западное побережье Кореи и острова Эллиот. Там, как известно, у японцев оборудована база снабжения. К этим островам до вечера и попытается направить связанные эскадренным боем русские главные силы адмирал Того. Сам же на ночь может без опасений уйти на запад в море. Там спокойно исправиться. Минных атак со стороны русских ему можно не опасаться. У Макарова с Рожественским миноносцев нет ни одного. Японский командующий об этом прекрасно знает. Утром следующего дня будет видно по состоянию сил сторон, состоится ли второй бой уже в виду Порт-Артура. Но даже если и не состоится, адмиралу Того вновь выпадет заниматься привычным делом – запирать артурскую мышеловку, куда сами влезут главные силы Тихоокеанского флота русских. Бог весть, когда они соберутся для нового выхода в море. А у Порт-Артура подводные заграждения, рейд простреливается с моря и с суши, 3-я армия генерала Ноги отчаянно вгрызается в форты сухопутных укреплений русской крепости. Вот-вот, глядишь, и возьмут японцы Порт-Артур с суши. Тут-то и вообще сказочке конец…
Так примерно рассуждали русские адмиралы, мысленно поставив себя на место японского командующего. И решили сообща – пусть план Хейхатиро Того начнет претворяться в жизнь. Станут японцы реализовывать свой замысел – не миновать им жестокого эскадренного боя. А Макарову с Рожественским только этого и надо. Потому что есть у русских аргумент весомый, железный в прямом и переносном смысле – девять броненосцев, как ни крути, сильнее, чем четыре. Арифметика – штука простая и упрямая. Даже если приплюсовать все восемь японских броненосных крейсеров, да еще «Ниссина» с «Кассугой» – все равно справится с ними Тихоокеанский флот. Обязан справиться. Ради такого расклада к генеральному сражению и затевалась в тихих комнатах гатчинского дворца вся интрига. Словом, пора расставлять точки над «i». Или палочки над «т».
По последним разведданным, однако, выходило, адмирал Того движется на русский флот не с севера, как ожидалось, а почти с запада. Хочет выиграть время для спокойного развертывания. Это означает, что сейчас он пересекает Печилийский залив к зюйд-осту. Разумеется, Того собирается лечь на боевой курс в самой северной точке и навязать сражение, склоняясь обратно по большой дуге к норд-осту. Все бы так и произошло, не будь главные силы Объединенного флота обнаружены раньше, чем рассчитывал японский адмирал. План перехвата японцев на северо-западе Макаровым и Рожественским рассматривался. Но он изначально стоял в зависимости от успешности действий русского дозора. Дозор сработал успешно. Отчего же не начать раньше и не погонять японцев в эскадренном бою дольше, чем они готовились выдержать? Адмирал Того получит предложение, от которого невозможно отказаться. Получит быстрее, чем ожидает.
Макаров отдал приказ броненосцам своего отряда перестроиться в кильватерную колонну. Совершив маневр, полным ходом устремился вслед за кораблями Рожественского.

35

Получив известие от командира отряда крейсеров разведки адмирала Уриу, Того приказал немедленно склонить строго на юг. Уриу бодро рапортовал о потоплении русского крейсера. Того самого, что маячил несколько минут на правом траверзе японской армады. Но командующий с первых строк депеши понял, что Уриу занят совершенно не тем. Не получен ответ на главный вопрос: где русские? В то время как в русском штабе скорее всего уже знают о местоположении японского флота. Приказав Уриу осматривать дальше квадраты на зюйд и зюйд-ост, Того стал готовиться выбрать точку разворота на восток. Развороты следовало осуществлять, как только разведка обнаружит главные силы русских. Как сообщил Уриу накануне, русские склонялись к Корейскому побережью. Это следовало ожидать – они шли к Порт-Артуру по кратчайшему пути. Того планировал рассчитать свое появление так, чтобы сначала напасть на русский арьергард. Пока Рожественский заносит в ответ свой хорошо бронированный кулак, можно попытаться вывести из строя несколько концевых слабейших русских броненосцев типа «Пересвет». Конечно, от эскадренного боя никуда не деться, но все же если его начало будет положено удачно, то… Впрочем, будем уповать на милость богов и собственное упорство.
«Потому что, кроме этого, мне все равно ничего не остается», – мрачно констатировал про себя Хейхатиро.
Высылавшимся на помощь Уриу броненосным крейсерам «Якумо» и «Ивате» Того велел возвращаться к главным силам западным направлением. Оно считалось наиболее безопасным. Когда «Микаса», а за ним последующие японские корабли по приказу командующего начали постепенно склоняться на юго-восток, именно с «Якумо» доложили, что видят множество дымов… к западу и на юго-западе от главных японских сил.
В первый момент адмирал Того даже не поверил полученному сообщению. Но буквально через несколько мгновений он своими глазами увидел справа появляющиеся один за другим русские броненосцы. Пока на «Микасе» не сыграли боевую тревогу, Хейхатиро с почти детским изумлением на лице наблюдал, как Рожественский заходит в стык головного отряда японских броненосцев с выстроившимися следом броненосными крейсерами…
Когда пробили боевую тревогу на «Цесаревиче», все заняли места согласно боевому расписанию. Офицеры штаба перебрались в боевую рубку на переднем нижнем мостике броненосца. Адмирал Макаров задержался у броневой плиты, прикрывавшей вход в главный орган управления кораблем. Внимательно еще раз оглядел в бинокль расстановку декораций предстоящего сражения. Ведомые «Цесаревичем» русские броненосцы оказались далеко на правом траверзе неприятеля, расходясь с ними контркурсами. Четыре корабля Рожественского значительно удалились на норд-вест. Японцы вытянулись длинной дугой с севера на юго-восток. Но было очевидно, что в таком положении начинать бой им крайне неудобно. Выждав несколько минут, Макаров увидел то, чего и ожидал: головной броненосец «Микаса» адмирала Того, описывая циркуляцию, начал разворот, ложась обратно на вест. Японцы чертили по морю грандиозную петлю, заходя на боевой курс.
Крейсер «Асама» под флагом адмирала Дэва, командующего отрядом броненосных крейсеров, резко сбавил ход. Дэва дожидался, когда броненосцы Того закончат маневры, чтобы пристроиться им в кильватер. Для этого требовалось минут десять-пятнадцать. На время ряды японцев сдвоились.
Как только это произошло, в 1 час 48 минут пополудни с «Суворова» начали пристрелку по противнику. Сначала под удар русских броненосцев попали арьергардные крейсера Дэва. Лучшие наводчики, собранные с Балтийского и Черноморского флотов, начали прицельный расстрел японских броненосных крейсеров из орудий главного калибра. Несмотря на расстояние более сорока кабельтовых, попадания начались почти сразу. Стало ясно – по щитам на учениях в Индийском океане броненосцы Рожественского палили не зря. Больше всех доставалось крейсеру «Ивате», который не успел до начала боя занять свое место в строю. Он лихорадочно заметался, пытаясь пристроиться в кильватер «Якуто» и остальным крейсерам своего отряда. На «Ивате» сосредоточила огонь значительная часть шестидюймовых башен русских броненосцев передового отряда. Двенадцатидюймовые снаряды со свистом летели дальше в сторону остальных крейсеров адмирала Дэва. Те начали было отвечать, но вскоре увидели, что к ним приближаются обратным курсом собственные броненосцы. Дэва приказал своим крейсерам описать координат влево, увеличивая дистанцию до Рожественского и запасаясь расстоянием для последующего захождения в кильватер кораблям Того, чтобы выстроить вместе с ними единую боевую линию. Японские броненосные крейсера тоже ложились на обратный курс.
Но пока курсы противников не стали параллельными, открыли огонь с подходившего «Цесаревича». Определив дистанцию до точки японского разворота, последовательно вступили в бой «Ретвизан», «Пересвет», «Победа» и «Ослябя». От комендоров адмирала Макарова сразу стало крепко доставаться разворачивающейся «Асаме» и концевым в первом японском отряде – старым знакомым «Ниссину» и «Кассуге». Особенно интенсивную стрельбу по ним развили с «Осляби».
– Ага, латины косоглазые, получайте за Аден! – попыхивая папиросой, радовался из боевой рубки попаданиям своих снарядов капитан первого ранга Бэр.
Оказавшись на параллельном с русскими броненосцами курсе, по отряду Рожественского открыл огонь «Микаса». Сначала он доставал только до четвертого в русском строю «Орла». Затем ответные попадания поочередно начались в «Бородино», «Александр III» и, наконец, в «Суворов», шедший головным. Всех сразу неприятно поразили огромные огненные всполохи, которые сопровождали разрыв каждого попадавшего в цель японского снаряда.
«Шимоза», – промелькнуло в головах русских моряков уже успевшее прилепиться к изобретению японского инженера определение.
Броненосцы Макарова, решив до конца использовать свои преимущества, полученные от японского маневра, продолжали гвоздить по точке разворота, сбавив ход до восьми узлов. Между «Цесаревичем» и «Орлом» в кильватерном строю русских образовывалась быстро увеличивающаяся брешь.
Поняв, что все сразу начало складываться для японцев вкривь и вкось, кардинально изменить ситуацию попытался адмирал Дэва. Вместо того чтобы закончить разворот и лечь в кильватер броненосцам Того, он направил свой отряд в образовавшийся между русскими кораблями разрыв. Это была отчаянная попытка рассечь русские силы надвое. Возможно, Дэва даже готов был пожертвовать частью своих крейсеров, предоставив такой ценой возможность Того сражаться против Рожественского с соотношением шесть к четырем в пользу японцев. Возможно, понимал также Дэва, что против броненосцев Макарова ему в эскадренном бою на параллельных курсах долго не продержаться. И нужны дерзкие, непредсказуемые решения, чтобы склонить чашу весов на свою сторону.
Макаров сосредоточенно прильнул к прорезям боевой рубки «Цесаревича». В этот момент на броненосец обрушился огонь шести японских крейсеров, успевших повернуть на норд-вест. Через минуту к ним присоединился седьмой, «Якумо». Словно не обращая на них всех внимания, «Цесаревич» продолжал бить по пресловутой и хорошо пристреленной точке разворота японцев. Ее не прошел еще только один «Ивате», восьмой и последний.
Снаряд крупного калибра разорвался над грибовидной крышей боевой рубки «Цесаревича». Все инстинктивно вобрали головы в плечи. Залетевшими осколками был ранен в голову один из флаг-офицеров штаба. Его эвакуировали вниз через центральный пост. Другому пробило руку, но он остался в строю. Макаров, коротко оглянувшись, невозмутимо продолжил наблюдение. Почти одновременно рявкнули двенадцатидюймовки носовой и кормовой башен. Броненосец ощутимо качнулся. Взглянув в прорези, Макаров удовлетворенно пристукнул себя сжатым кулаком по бедру:
– Есть!..
Ключевский, закончив помогать перевязывать раненого офицера, подобно многим остальным тоже подскочил к смотровым щелям. После залпа с «Цесаревича» «Ивате» окутался густым черным дымом. На мостике крейсера бушевал пожар. Кормовая восьмидюймовая башня сползла с катков набок. Вскоре на юте японца прогремел мощный взрыв. Описывая координат, «Ивате» покатился в противоположную сторону от остальных кораблей своего отряда.
Доложили общую обстановку. В «Цесаревич» за эти напряженные минуты попало свыше двадцати восьмидюймовых снарядов. В нескольких местах на куски разнесло спардечную палубу, заклинило среднюю шестидюймовую башню правого борта, вышли из строя четыре малокалиберных орудия, горели офицерские каюты все того же правого борта, имелись убитые и раненые из числа артиллерийской прислуги. Это не считая таких мелочей, как разбитые шлюп-балки, оборванные тали, лопнувшие от вражеских попаданий и собственных выстрелов плафоны и лампы, поврежденные электрические магистрали и переговорные трубы. Будь перед Макаровым не крейсера Дэва, а японские броненосцы, пришлось бы очень туго. Несколько попаданий получил «Ретвизан», на «Победе» покорежило клюз и сорвало за борт правый якорь. «Пересвет» и «Ослябя» видимых повреждений не имели.
Горели несколько крейсеров Дэва. Прочертив косую линию перед курсом Макарова, они спешно вышли на левый траверз русского отряда и, отрываясь, устремились на норд. Русские броненосцы оказались Дэву явно не по зубам. Что и следовало по определению. Впрочем, целей своих Дэва отчасти добился. В течение пятнадцати минут Рожественский бился с адмиралом Того один на один.
Макаров быстро вышел на палубу. Пользуясь передышкой, осмотрел горизонт. На значительном удалении осыпали друг друга снарядами броненосцы головных отрядов сторон, следуя параллельными курсами. Справа, справившись с пожарами, спешил присоединиться к адмиралу Того «Ивате». Слева русский передовой строй полным ходом догоняли семь крейсеров Дэва. Их намерения были очевидны – налететь на броненосцы Рожественского с противоположного борта.
«Ну уж дудки», – усмехнулся Макаров. Вернулся в боевую рубку и решительным жестом переставил ручку машинного телеграфа до упора вперед.
Но еще раньше опасность разглядели на «Суворове». Когда корабли Макарова, набирая ход, пошли на сближение с замыкающим первую русскую колонну «Орлом», а крейсера Дэва по нему же повели пристрелку с правого борта, адмирал Рожественский резко повернул свои броненосцы «все вдруг», устремляясь на главные силы Того строем фронта. Получилось неожиданно. Для всех: Того, Дэва и даже для Макарова. В результате вместо стремительной атаки Дэва был вынужден спешно отворачивать на ост. Его крейсера едва успели проскочить между «Орлом» и «Цесаревичем» и, описывая координаты, присоединились к главным силам Того. При этом «Цесаревич» результативно обстрелял «Асаму», а нерастерявшийся «Орел» влепил с убийственно малой дистанции двенадцатидюймовый снаряд из кормовой башни в «Якумо». Японские же броненосцы в это время были принуждены отчаянно отбиваться от развивших шквальный носовой огонь кораблей Рожественского. Вот когда в полной мере сказались конструктивные преимущества в устройстве башенной артиллерии проекта «Бородино»! В этот момент японцам в считаные минуты были нанесены тяжелые повреждения. Убедившись, что Дэва со своими крейсерами прорвался сквозь русский строй, Того спешно склонился от губительного огня противника к северо-востоку.
Лег на прежний курс «Суворов», опять пускаясь в параллельное преследование. «Цесаревич» вступил в кильватер «Орлу». За ним – все четыре броненосца макаровского отряда. На этом активное маневрирование сторон практически закончилось. Над японским флотом начала сжиматься железная подкова русских кораблей.

36

Первой жертвой стал «Ивате». Вернувшись в строй, он занял место в середине японской колонны. Но долго ему продержаться было не суждено. Несколько русских снарядов крупного калибра разорвались на баке у самой ватерлинии, сделав в борту большие бреши. В полуподводные пробоины на ходу начала захлестывать вода. Образовался крен на левый борт с дифферентом на нос. Два больших снаряда угодили в носовую восьмидюймовую башню, причем один разорвался прямо в амбразуре. С башни сорвало крышу, броневые плиты разошлись, замолчавшие орудия торчали в сторону противника под разными углами. Постепенно разбило почти все казематы шестидюймовых орудий левого борта. По мере того как разливались от носа к корме потоки воды, от случавшихся замыканий выходило из строя электрооборудование внутри крейсера. Сверху опять пошли бушевать пожары.
Через тридцать пять минут после начала боя в Желтом море «Ивате» вторично выкатился из строя вправо. В середину судна, по ватерлинии, попал двенадцатидюймовый снаряд. Спустя минуту в то же место – еще два. Образовалась огромная пробоина. Начал быстро увеличиваться крен. «Ивате» стал валиться на левый борт. Когда плоскость его палубы стала почти вертикально, русские броненосцы прекратили обстреливать противника, участь которого была решена. Весь огонь был перенесен на головные суда адмирала Того. На сороковой минуте боя «Ивате» перевернулся вверх килем. Пользуясь тем, что по месту катастрофы не стреляют, мимо прошмыгнули крейсера Дэва, спешно приводя себя хоть в какой-нибудь порядок. И лишь через полчаса, когда грохот сражения сместился на северо-восток, к плавающим среди обломков уцелевшим японским матросам осторожно приблизились легкие крейсера адмирала Уриу. Проходивший мимо крейсерский отряд Эссена спасательным работам противника не препятствовал.
Вторым вышедшим из строя кораблем японцев был «Микаса». Правда, как он тонул, с русских судов не видели. Но повреждения, полученные японским флагманом, вряд ли были совместимы с жизнью.
Макаровская идея сосредоточения эскадренного огня на головном корабле противника на практике оправдал себя блестяще. Подвергаясь обстрелу больше всех, «Микаса», а за ним и вся японская колонна, постепенно сбавляли ход. В результате русские броненосцы, обгоняя врага, обхватывали его полукольцом, ставя классическую палочку над «Т». Нажим на голову неприятеля – как раз то, о чем писал в своих теоретических трудах Степан Осипович. Теперь эта голова неприятеля сильно болела. А на втором часу сражения начала просто раскалываться.
К трем часам дня «Микаса» был изуродован почти до полной неузнаваемости. Свалились грот-мачта и задняя дымовая труба. Верхняя палуба со всеми надстройками была охвачена огнем. Кормовой мостик и ростры уничтожены. От фок-мачты сохранились жалкие остатки. Более семидесяти процентов тяжелой и средней артиллерии вышло из строя. В бортах повсеместно зияли пробоины и проломы, развороченные внутренности судна окутались жирными клубами черного дыма. В довершение бед на броненосце вышло из строя рулевое управление. Описывая циркуляцию, «Микаса» резко покатился из строя влево, оказываясь между русской и японской колоннами. Шедший следом броненосец «Сикисима», поняв, что флагман не может управляться, продолжил уводить японскую колонну на северо-восток. Через несколько минут эту колонну посередине прорезал «Микаса», медленно удаляясь за нее на ост. К этому времени флагманский броненосец адмирала Того потерял вторую трубу и управлялся только машинами. Заклиненные и поврежденные башни его безмолвствовали. Из разбитых казематов выглядывали остатки покореженных орудий. Стволы многих были оторваны. Повсеместно полыхавшие пожары уже никто не тушил. Подобно огромному погребальному костру, он покидал поле сражения, почти дрейфуя в выбранном, похоже наугад, направлении.
А русские корабли тем временем перенесли весь огонь на ставший теперь головным броненосец «Сикисима». Еще в течение полутора часов продолжалось сосредоточенное избиение передового японского судна. «Сикисима» старался маневрировать, даже предпринял попытку повернуть на юг, когда броненосцы Рожественского, охватывая японскую колонну, выдвинулись слишком далеко вперед. Но маневр был вовремя замечен с «Цесаревича». Отклонившись на несколько румбов вправо, отряд Макарова не допустил разворота японцев, нависнув над ними второй самостоятельной дугой. Сбавил ход и Рожественский. Развернуть японскую колонну, чтобы сменить стреляющий борт, «Сикисиме» не дали. Противники заняли прежнее положение относительно друг друга. В это время «Сикисима» получил такие повреждения, что был вынужден переместиться в середину колонны крейсеров Дэва, уступив свое место броненосцу «Фудзи». На выделявшегося среди броненосных крейсеров пылающего гиганта тут же накинулись концевые корабли Макарова – «Ослябя», «Пересвет», «Победа». Под градом их десятидюймовых снарядов «Сикисима» выкатился влево. Вероятно, на нем тоже испортился рулевой привод. От сильной циркуляции внутрь броненосца сквозь многочисленные пробоины сразу хлынули тонны воды. «Сикасима» быстро повалился на бок, перевернулся вверх килем и за несколько минут скрылся под водой.
Крейсера Дэва, описав координаты, шарахнулись от него вправо, увеличивая дистанцию с русскими броненосцами.
Теперь почетное головное место у японцев занимал броненосец «Фудзи». С него подали сигнал своей колонне перенести сосредоточенный огонь на «Цесаревич». Образовав вторую дугу, Макаров близко придвинулся к японцам. Его тут же принялись поливать огнем с двух оставшихся японских броненосцев. Крепко насели на наш второй отряд и все семь крейсеров Дэва. В «Цесаревич» начались многочисленные попадания.
Боевая рубка гулко содрогнулась. Вскрикнув, повис на штурвале рулевой. Его уложили на пол. К штурвалу заступил флагманский штурман. Старший артиллерист «Цесаревича», прижав к уху телефонную трубку, озабоченно вслушивался. Доложили – оторвана дульная часть одного из кормовых двенадцатидюймовых орудий. Не успел он повесить трубку, как телефон внутрикорабельной связи настойчиво зазвенел опять.
– Повторите, не понял, – кричал артиллерист сквозь грохот боя. – Не понял, повторите!..
Через мгновение он вернул трубку на рычаг, повернулся к командиру броненосца капитану 1-го ранга Иванову:
– Носовая двенадцатидюймовая башня выведена из строя. Причина неизвестна. Прикажете выслать нарочного?
Иванов молча кивнул. В следующий момент рубку накрыло прямым попаданием крупнокалиберного японского снаряда. Ключевскому показалось, что на них обрушились все надстройки броненосца разом. Замигало в сизом дыму электрическое освещение. Люди на некоторое время перестали видеть друг друга и что-либо соображать. Откашливаясь, Сергей Платонович протер глаза. Схватившись за бок и закусив губу, сжимал одной рукой окровавленное колесо штурвала флагманский штурман. У люка, ведущего в центральный пост, лежал мертвый артиллерийский офицер. Его изрешетило осколками. Рядом с закрытыми глазами, завалившись на спину, стонал капитан Иванов. Не вполне еще соображая, Ключевский обвел затуманенным взглядом боевую рубку. Ничком по углам валялось еще несколько тел. Определить, офицеры это или нижние чины, с ходу не представлялось возможным. Из угла доносились прерывистые хрипы. Перебило часть переговорных труб, пол был усеян осколками от разбитых приборов, штурманский столик закинуло в дверной проем. Прямо перед Сергеем Платоновичем валялась телефонная трубка с торчащими ошметками кабеля.
Люди медленно вставали: кто на колени, кто на четвереньки, кто, пошатываясь, на ноги. Начали осматривать лежащих без чувств товарищей. Ключевский пробрался к тому месту, где до взрыва стоял Макаров.
Степан Осипович, прислонившись к стене, потряс головой. Поплевав на пальцы, затушил тлеющий на плече мундир, отвернул на сторону изрядно подпаленную бороду. Пошевелил плечами – вроде обошлось.
– Ваше превосходительство, ваше превосходительство, – раздался из центра рубки чей-то возбужденный голос. – Вниз надо, в центральный пост.
– Вниз, – поддержал другой голос. Говоривших не было видно за не до конца еще рассеявшимся дымом. – Вниз, побьет здесь всех…
Макаров обернулся, напоролся взглядом на подошедшего Ключевского. Громко произнес на все помещение:
– По местам стоять! Механик, выяснить повреждения и исправить немедля!
И уже тише добавил:
– Остаемся здесь. Из центрального поста мы ничего не увидим. А боем надо управлять…
Дали аварийное освещение. Попытались наладить телефон. Безуспешно. В переговорные трубы тоже никто не откликался. Вскрыли ящики со знаком Красного Креста. Зашелестела парафиновая бумага – вспарывали индивидуальные пакеты. Сменили в очередной раз рулевого. Ключевский с двумя офицерами перевязывал разбитую голову Иванову. Тот стонал, не приходя в сознание. Матросы раскатали парусиновые носилки. Уложили на них командира, зафиксировав ноги в специальном кармане, чтобы не скользил, когда будут спускать по трапу вниз. Уже взялись за бамбуковые шесты носилок, как выяснилось вдруг, что не открывается люк в центральный пост.
– Черт! – ругался ожесточенно колотивший по люку вахтенный начальник. – Заклинило! Видать, где-то палубу перекосило.
И, обведя всех взглядом, почти по слогам произнес с явным удивлением:
– Не должно так быть. Конструкцией не предусмотрено…
Все тяжко переглянулись. Боевая рубка оказалась отрезана от остальных трюмных помещений корабля. Выйти верхом через палубу под таким огнем японцев – чистой воды самоубийство.
– Дозвольте, ваше превосходительство? – взял под козырек перед Макаровым Ключевский…
Вместе с Сергеем Платоновичем вызвался идти молодой мичман из адмиральского штаба. Задача – восстановить связь боевой рубки с центральным постом и проверить, если удастся, что случилось с носовой башней главного калибра.
Некоторое время Ключевский с мичманом посидели, пригнувшись, перед броневой плитой напротив входа, разделяющей рубку и мостик. Японцы били по «Цесаревичу» сосредоточенными залпами. Выждав, когда броненосец содрогнется от очередной порции попавших в него снарядов, хором досчитали до двух и по счету «три» кинулись наружу.
Корабля, собственно, видно не было. Все заволакивал коптящий, казалось, до самых небес чернющий дым. Офицеры, ориентируясь по крылу мостика, устремились к левому трапу, желая поскорее очутиться на необстреливаемом борту. Где-то сзади и сверху на высоте пятиэтажного дома гулко стукнул снаряд в переднюю дымовую трубу. На головы посыпались какие-то обломки, словно некий шутник высыпал вниз строительный мусор с высоченного чердака того самого дома. Перед лицом Ключевского просвистели в воздухе горящие обрывки ворсяного троса. Сергей Платонович уже схватился было за поручни долгожданного трапа, когда попавшими дуплетом японскими снарядами подняло на воздух весь нижний мостик «Цесаревича». Ключевского подбросило вверх. Кувыркаясь в невесомости, он отчетливо вдруг увидел под собой носовую двенадцатидюймовую башню. В сознании пунктуально отщелкнулось – ему еще надо туда сегодня обязательно попасть. В следующий миг сознание выключилось звучным шлепком, с которым Сергея Платоновича швырнуло на открытую палубу. Придя в себя, Ключевский обнаружил, что лежит на баке у самого борта. Покрутил головой, приподнялся – над ним торчали огромные стволы развернутых в сторону неприятеля двенадцатидюймовых пушек. С виду совершенно целые, грозные, но безмолвствовавшие. Отсюда до них было не добраться. Это плохо. Но еще хуже было то, что лейтенанта перекинуло на правый борт, по которому вел непрерывный огонь неприятель. Не прошло и десяти секунд, как на палубе ярким всполохом разорвался очередной японский снаряд. Засвистели осколки. Где-то ближе к середине броненосца громко закричали, но самих людей Сергей Платонович не разглядел. Осмотревшись, Ключевский обнаружил в нескольких шагах от себя мичмана из штаба. Опираясь о палубу коленом и ладонью, лейтенант затряс товарища по вылазке за плечо. Заглянул в остекленевшие глаза, вылезшие из орбит. Разглядел закушенный, распухший язык такого цвета, будто мичман только что ел вишню. Тормошить дальше не имело смысла. Ключевский сделал на четвереньках несколько шагов. Рука погрузилась во что-то липкое. Сергей Платонович вытянул оторванную намного выше колена чужую ногу. Не вполне отдавая себе отчет, зачем он это делает, приставил ногу мичману на прежнее место, прикрыл полой кителя. Очумело пополз дальше. Новый взрыв проломил палубный настил в десятке метров впереди. Вскочив, Ключевский кинулся к ближайшей носовой шестидюймовой башне и изо всех сил забарабанил руками и ногами в стальную дверь.
Дверь отворилась, пропуская внутрь ввалившегося Сергея Платоновича, и тут же намертво захлопнулась снова.
– Здравствуйте, Сергей Платонович! – невозмутимо приветствовал Ключевского в башне мичман Дараган. Сказано это было таким тоном, будто Ключевский появился у него не посреди жестокого сражения в Желтом море, а зашел на вечерний чай во время безмятежной якорной стоянки где-нибудь на Цейлоне или Суматре. Дараган одернул ладно пригнанную тужурку, поправил и без того аккуратный пробор:
– Вы извините, пожалуйста, одну минуточку.
И прильнул к приборам на командирской площадке. Мягко развернулась движимая расположенными под железной платформой электромоторами башня. Совсем другим, резким командным тоном отдал привычные распоряжения мичман. Клацнули замки орудий. Дружно рявкнули шестидюймовки. Башня привычно выплюнула сквозь горловину на крыше стреляные гильзы. Спустя несколько мгновений комендоры радостно прокричали:
– Попадание!
Отфыркиваясь, как после ныряния, от едких пороховых газов, Дараган опять поправил пробор и обратился к Ключевскому:
– Ну как вы?
Сергей Платонович размазал по лицу копоть вперемешку с кровью, скосил глаза на болтающийся у груди левый эполет, подтянул оторванный наполовину рукав сюртука. Сквозь разошедшийся шов виднелась остающаяся почему-то до сих пор белоснежной рубашка.
– Нормально!
В двух словах Ключевский обрисовал мичману ситуацию, сложившуюся в боевой рубке. Дараган распахнул нижний люк в полу башни:
– Сюда! Ершов! – окликнул мичман одного из своих артиллеристов. – Поступаешь в распоряжение господина лейтенанта.
– Есть!
Ключевский полез по скобяному трапу в недра броненосца. Следом застучали сапоги Ершова. Добрались до бомбового погреба. Попетляли по бронированным закоулкам. Навстречу попалось несколько раненых, пробиравшихся в лазарет. Спустились еще на пару уровней вниз. Пробежали мимо с брусьями и упорами матросы трюмно-пожарного дивизиона. На вопрос Ключевского, где их командир, трюмный старшина махнул куда-то в дальнюю сторону коридора. Побежали в указанном направлении. Наконец нашли командовавшего дивизионом мичмана. Тот, прихватив с собой инженера-механика и с полдюжины нижних чинов, срочно отправился вызволять попавший в затруднительное положение штаб. Проводив их наверх через центральный пост, Ключевский устремился на батарейную палубу левого борта. Следом неотступно громыхал сапогами Ершов.
«Цесаревич» между тем содрогался от гулких попаданий. Казалось, по броненосцу стучат тысячепудовыми кувалдами. От одного наиболее жестокого попадания корабль прямо подскочил и стал ощутимо рыскать на курсе.
«Сейчас опрокинемся, как «Сикисима», – сама собой полезла в голову Ключевскому недобрая мысль. Отгоняя ее прочь, Сергей Платонович продолжал бежать по закрытой батарейной палубе. Он уже набрал у плутонгового командира семидесятипятимиллиметровой батареи нескольких комендоров и теперь торопился вместе с ними в носовую башню главного калибра.
Люк в полу носовой двенадцатидюймовой башни откинулся снизу на удивление легко. Броневая дверь, ведущая на палубу, оказалась открытой нараспашку. Сквозь нее внутрь, звеня и рикошетя во все стороны, залетали осколки. Вытолкав наружу чье-то превратившееся в бесформенное месиво тело, распластанное в проходе, прибывшие с Ключевским матросы первым делом задраили дверь. Огляделись. Около пушек в разных позах лежала жестоко посеченная осколками прислуга. Отрыли из кровавой груды двух подававших признаки жизни артиллеристов и едва стонавшего командира башни лейтенанта Ненюкова. Ключевский вставил ему в рот фляжку с коньяком, горлышком разжав зубы.
– Осколок, – судорожно сглотнув, захрипел Ненюков, уставившись мутными глазами на Сергея Платоновича. Неожиданно крепко схватился за воротник мундира Ключевского и заговорил быстро-быстро:
– Застрял осколок между мамеринцем и платформой… Нельзя стало наводить. Я вышел наружу, исправил. Иначе никак не исправить. И тут японские снаряды. Один, другой… Шимоза. Град осколков. А нас… Их… всех через открытую дверь… Как вышло, что всех?! Я не успел закрыть дверь… Посекло. Я их… Это я виноват.
Ненюков сделал еще один большой глоток из фляжки Сергея Платоновича и закончил громко и внятно:
– Не спасайте меня. Я все равно застрелюсь.
– Не болтайте ерунды. – Ключевский уже вовсю пеленал его бинтами.
– Ершов! Проверить орудия!
Ершов взобрался на пост управления, просунул голову в командирский колпак. Комендоры заняли места возле орудий. Загудели электромоторы в бронированном колодце подбашенного отделения. Башня плавно развернулась влево, затем обратно вправо.
– Работает, вашбродь! – заорал сверху Ершов.
Эвакуировали вниз раненых, вытащили убитых. Вместо испорченной электрической подачи пришлось подавать снаряды вручную по желобам. Это не помешало носовой двенадцатидюймовой башне «Цесаревича» через некоторое время возобновить огонь по противнику.
…В седьмом часу вечера 28 июля 1904 года исход морского сражения в Желтом море был уже предрешен. Несмотря на то что еще отчаянно поливали меленитовыми снарядами русский флот два броненосных крейсера главных сил адмирала Того. Несмотря на хитроумные эволюции крейсеров Дэва, то сближавшихся с русскими кораблями на пистолетный выстрел, то уходившими на время, описывая циркуляции, зализывать полученные раны. Русские суда снова выстроились в кильватер друг другу, охватывая голову вражеской колонны. Боролись с многочисленными пожарами, вызванными воздействиями шимозы на броненосцах Рожественского. Сильно был покалечен «Суворов». В какой-то момент боя казалось, что неминуемо перевернется «Цесаревич». Обошлось. Весь избитый броненосец Макарова занял место за «Ослябей» в конце своего отряда. Впрочем, сквозь бушевавшие на нем пожары артиллеристы «Цесаревича» продолжали посылать неприятелю свои смертоносные приветы.
Оглушительная точка в сражении была поставлена около 18.30. В возглавлявший японскую колонну броненосец «Фудзи» попало несколько крупных снарядов. Был отмечен взрыв и пожар на юте броненосца и в районе кормовой двенадцатидюймовой башни. «Фудзи», хоть и подвергался сосредоточенному русскому огню, продолжал бодро отстреливаться изо всех исправных орудий, а их сохранилось еще немало. Он умело маневрировал и грамотно управлял японскими силами. Как вдруг от взрыва, перекрывшего, казалось, весь остальной грохот боя, на «Фудзи» подлетела вверх кормовая башня главного калибра. Над японским броненосцем встало огромное грибовидное облако, в котором моментально потонул силуэт корабля.
Когда белесое облако рассеялось, оказалось, что в японской колонне стало на одно судно меньше. «Фудзи» просто исчез с поверхности моря за считаные секунды.
Головным стал следующий мателот – «Асахи», последний из японских броненосцев. Видимо, потрясение от увиденного прямо перед собой было на «Асахи» столь велико, что он тут же поднял сигнал о прекращении сражения. Последовательно поворачивая на ост, все японские корабли прекратили огонь и вышли из боя, постепенно скрываясь в надвигающихся сумерках тумана.

37

В восьмом часу вечера русские броненосцы в Печилийском заливе по сигналу с «Суворова» застопорили машины. Набежавший было туман быстро рассеялся. Море стало чистым во все стороны до самого горизонта. Темнело летом в этих широтах поздно. В направлениях китайского и корейского берегов выслали дозоры из числа крейсеров Эссена. Во время боя они благоразумно держались на левом траверзе русской колонны вне зоны досягаемости японского огня и после утреннего столкновения больше никаких повреждений не получили. Опасались минных атак японцев, особенно в ночное время. Следовало по возможности исправить повреждения и привести себя в порядок до наступления темноты. На всех судах объявили аврал.
Адмирал Макаров перенес свой флаг с израненного «Цесаревича» на броненосец «Ретвизан». Туда же перебрались и чины его штаба. Вскоре единственный уцелевший на четыре головных броненосца Рожественского паровой катер с «Орла» доставил на «Ретвизан» и самого Зиновия Петровича. Рожественский был тяжело ранен в голову и спину, но находился в сознании. Более того, даже пытался с носилок руководить собственным перемещением на «Ретвизан». А когда громко обматерил неловко тряхнувшего носилки матроса уже на палубе «Ретвизана», всем стало ясно – бравый адмирал жить будет еще долго.
Вместо лазарета Рожественский приказал нести себя в адмиральский салон. Пока приходили сообщения с каждого броненосца о полученных повреждениях и состоянии кораблей, там спешно собиралось импровизированное совещание во главе с Макаровым. Утомленного, перебинтованного Зиновия Петровича под руководством судового врача уложили на широкий диван, со всех сторон подоткнув кожаными подушками. Несмотря на возражения, он настоял на своем участии в выработке дальнейшего плана действий.
Общий итог сражения в Желтом море радовал. Было потоплено по крайней мере три японских корабля, из них два – броненосцы. «Микаса» как минимум потерял боеспособность и надолго выведен из строя. Остальному японскому флоту навряд ли нанесен меньший ущерб, чем вышедшим из сражения русским кораблям. По сути, главные силы противника на море оказались разгромлены. Адмиралу Того (если он вообще остался в живых) больше нечего противопоставить нашему Тихоокеанскому флоту. А это автоматически означает разгром морских коммуникаций, по которым снабжается японская армия на материке, и скорое окончание войны. Победное для России окончание…
На русских броненосцах справились с пожарами, и теперь полным ходом шла приборка после жестокого боя. Разбирали завалы, заделывали пробоины, исправляли на скорую руку подлежащие починке орудия, узлы и механизмы. Подошли вызванные по беспроволочному телеграфу госпитальные суда «Орел» и «Кострома». На них передали тяжелораненых. Готовились отдать последние почести погибшим.
Над морем уже начало темнеть, когда на «Ретвизан» к адмиралу Макарову окончательно стеклись все основные сведения. Результаты дневного боя на девяти русских броненосцах – несколько сотен убитых и около полутысячи раненых. Все корабли сохранили процентов семьдесят-восемьдесят своей боеспособности. Наиболее крупные подводные пробоины заделаны, вода исправно откачивается из подвергшихся затоплениям отсеков, большинство машин целы. Главные силы готовы к продолжению похода, способны развить и удерживать ход не менее пятнадцати узлов.
Хуже обстояло дело на «Суворове» и «Цесаревиче». Им досталось во время сражения больше всех. Оба броненосца потеряли свыше половины своей артиллерии каждый. Имелось на них и множество подводных пробоин, заделанных на скорую руку. Несмотря на исправность котлов и механизмов, были серьезные опасения, что корпуса кораблей не выдержат и на высокой скорости через полученные пробоины внутрь вновь начнет поступать вода. Впрочем, на данный момент и «Суворов», и «Цесаревич» доложили о своей готовности выступить дальше.
Макаров распорядился совершить перестроения. Во главу русской колонны переместился «Ретвизан». За ним в кильватерном строю – три броненосца проекта «Бородино». В центре – «Суворов» и «Цесаревич». Замыкающими – «Победа», «Пересвет» и «Ослябя». Было приказано поддерживать в котлах давление пара, потребное для развития хода в десять узлов. Орудийная прислуга противоминной артиллерии дежурила на своих постах. Командам разрешили ужинать повахтенно.
Ключевский покидать броненосец «Цесаревич» не пожелал. Вступив во время боя в командование носовой двенадцатидюймовой башней, он испросил разрешения остаться на этом посту до конца похода. Ввиду большой убыли в офицерах, просьба Сергея Платоновича была удовлетворена. Комендоры под его руководством исправили полученные повреждения. Башня теперь снова находилась в полной боевой готовности. Правда, снарядов к орудиям в ее погребе оставалось всего десять штук. Но расчет горел желанием в случае необходимости снова дать достойный отпор неприятелю.
Покончив с работами, Сергей Платонович вышел на бак. Вечер вступал в свои права. Море было спокойно. На торчащем среди превратившегося в обломки палубного настила завалившемся кнехте сидел мичман Дараган, разглядывая краски заката. Завидев подошедшего Ключевского, поднялся, поздоровался с неизменной вежливостью:
– Добрый вечер, Сергей Платонович.
– Здравствуйте, Митя.
Тужурка на Дарагане сильно обгорела, левая брючина разошлась по швам до колена, но сам мичман был умыт, а его пробор, как всегда, безупречен.
– Как вы? – теперь уже осведомился Ключевский.
– Слава богу, цел. А вот каюту мою разнесли вдребезги.
Сергей Платонович достал из кармана сюртука смявшуюся коробку папирос, протянул. Мичман кивнул благодарственно. Закурили. Некоторое время оба глядели на закат.
– Больше всего фотографических снимков жаль, – задумчиво произнес Дараган, выпуская в небо длинную струйку дыма. – Представляете, Сергей Платонович, я заснял так много разных экзотических видов! А теперь все сгорело. Дотла.
Ключевскому почему-то вспомнилась его коллекция бабочек. Интересно, как там она в далеком Петербурге? Мысли сами собой перескочили на прошлое, и Сергей Платонович вдруг громко рассмеялся. Дараган повернулся к нему, всем своим видом выражая немой вопрос.
– Вспомнилась прошлогодняя поездка, – пояснил Ключевский. – Как раз в июле месяце. Я со своими товарищами по путешествию уговаривался ровно через год встретиться совсем в другом месте.
– Где же?
– В Баден-Бадене.
Мичман только присвистнул. Сергей Платонович оглядел застывшие впереди громады русских броненосцев. Еще раз усмехнулся и, прищелкнув языком, проговорил:
– Вот такой вот Баден-Баден.
Бездомного мичмана Ключевский пригласил ночевать в свою двойную каюту. Она хоть и была изрядно посечена осколками, залетавшими во время боя сквозь разбившийся при первых выстрелах иллюминатор, но, в общем-то, можно сказать, уцелела. Приглашение было принято Дараганом с благодарностью.
На Желтое море незаметно опустилась летняя ночь. Русский флот, осторожно попыхивая дымом из труб, продолжал оставаться в прежнем квадрате. Кочегарам была дана команда – бросать уголь в топки аккуратно, чтобы в темное небо не взметнулись бы случайно снопы искр. В целях маскировки суда огней не показывали. На корме каждого из них были зажжены только ратьеровские фонари. Полупорты батарейных палуб оставались открыты, вахтенные и прислуга малокалиберных орудий напряженно всматривались в темноту, стараясь не пропустить силуэты неприятельских миноносцев, как только таковые возникнут в зоне видимости. До Порт-Артура оставался один ночной переход средним ходом. Но сигнала выступать все не приходило.
Около полуночи на северо-востоке был замечен огонь. По поданным прожектором позывным определили – к главным силам возвращается из дозора крейсер «Светлана». Выплывая из мглы, она уверенно пошла к головному русскому броненосцу. Пока не вступили в голосовое сообщение между кораблями, шестидюймовки «Ретвизана» держали изящный силуэт крейсера под прицелом. На всякий случай.
Перешедшая со «Светланы» на «Ретвизан» группа офицеров была тут же препровождена в адмиральский салон. Макаров с чинами штаба сидели за столом над картами, свежеперебинтованный Рожественский дремал на своем диване в углу. Унести себя в отдельное помещение до окончательного определения наших дальнейших планов неугомонный Зиновий Петрович так и не дал.
Вошедшие офицеры взяли под козырек. Макаров с едва уловимым удивлением узнал в старшем из прибывших капитана 1-го ранга Родионова. Тот командовал крейсером «Адмирал Нахимов». Сегодня утром по предварительной договоренности с адмиралом Витгефтом «Нахимов» должен был выйти в составе порт-артурского отряда кораблей навстречу главным силам русского Тихоокеанского флота.
Доставленные Родионовым сведения были сколь печальны, столь и важны. Утром 28 июля адмирал Витгефт, подняв флаг на единственном оставшемся в строю броненосце «Севастополь», вышел на внешний рейд Порт-Артура. Остальные броненосцы были окончательно добиты в гавани японской осадной артиллерией. Несмотря на то что только-только отремонтированный усилиями артурских мастеровых крейсер «Олег» опять получил накануне подводную минную пробоину и принять участие в операции не мог, отряд Витгефта представлял собой достаточно внушительную силу и имел, как казалось, немалые шансы на успех. В море удалось вывести крейсера «Рюрик», «Адмирал Нахимов», «Владимир Мономах», «Дмитрий Донской». В составе группы адмирала Энквиста следовали «Аврора» и «Диана». Предполагалось, что всем им будут противостоять устаревшие броненосцы и крейсера отряда адмирала Катаоки. Справиться с таким противником порт-артурскому отряду было вполне по силам.
Неприятности начались практически сразу же. Несмотря на то что фарватер был накануне тщательно протрален, в момент выхода из Артура подорвался на мине «Мономах». Крейсер сразу же потерял ход и беспомощно застыл с угрожающим креном на один борт. Повернувший ему на помощь «Донской» наскочил, по-видимому, на минную банку и взлетел на воздух со всем экипажем. На глазах у всех повторилась трагическая история «Петропавловска». Спасти никого не удалось. Подошедшие через час буксиры поволокли «Мономаха» обратно в Восточный бассейн. Время было потеряно. На горизонте возникли, быстро приближаясь, японские корабли. Неприятель подходил несколькими отрядами с трех сторон. Но прежде чем броненосцы Катаоки оказались в зоне действия русской корабельной и береговой артиллерии, прогремел очередной взрыв под «Севастополем». Осев на корму, русский флагман продолжил сближение с противником и вскоре открыл огонь по центральной группе вражеских кораблей. В кильватер с трудом маневрировавшему «Севастополю» вступили «Рюрик» и «Нахимов». Крейсерам Энквиста, имевшим перед японцами преимущество в скорости, было приказано выходить как можно скорее на чистую воду и прорываться дальше самостоятельно. Энквист не заставил просить себя дважды. Разведя пары во всех котлах, на восемнадцати узлах «Аврора» и «Диана» устремились в остававшийся промежуток между центральным и правым японскими отрядами. За ними попытался гнаться крейсер «Идзуми», но вскоре оставил это занятие. Из Артура Энквист вырвался точно, но на связь больше не выходил и дальнейшая судьба его кораблей до сих пор покрыта мраком. Сопровождавший Витгефта отряд наших миноносцев попал под перекрестный огонь японцев. Во избежание ненужных потерь миноносцы отослали обратно в Артур. Артиллерийскую дуэль продолжили три наших бронированных корабля. Но было ясно, что «Севастополь» уже не ходок. Принимая на себя основной удар Катаоки, Витгефт попытался обеспечить прорыв «Рюрику» и «Нахимову». Взяли курс влево, в сторону бухты Тахэ. И на подходах к ней подверглись невиданным по силе и дерзости за всю войну минным атакам. Среди белого дня, невзирая на шквальный огонь русских, со всех сторон накинулись десятки японских истребителей. По-видимому, адмирал Того сосредоточил в засаде у Порт-Артура весь свой минный флот. Причем помимо миноносцев было отмечено появление многочисленных катеров с шестовыми и метательными минами и даже джонок и шаланд, забранных у китайцев. Все они как из рога изобилия разбрасывали на пути следования русских плавающие мины. И это среди белого дня! Бесстрашие японцев граничило с безумным фанатизмом. Огнем русской артиллерии было уничтожено и повреждено около десятка номерных миноносцев. Несколько катеров и джонок просто раздавили бронированными корпусами как грецкие орехи. При этом, невзирая на вероятность попаданий в собственный минный флот, по отряду Витгефта продолжали стрелять корабли Катаоки.
– Ад, ваше превосходительство, – позволил в своем докладе краткий лирический комментарий Родионов. – Они как с ума посходили. Большинство просто не отворачивали. Жертвовали собой.
Макаров слушал, хмуро сдвинув брови к переносице.
В итоге после десятка торпедных попаданий был потоплен «Севастополь». Торпедировали «Рюрика». С него сообщили по беспроволочному телеграфу на «Нахимов» – попытаемся сковать противника, прорывайтесь. Отстреливаясь, «Рюрик», окруженный ватагой японских миноносцев, с креном на правый борт, уходил в залив Тахэ. Там он вскоре приткнулся к песчаной отмели, отбиваясь от мелких, но смертельно опасных врагов. Те пускали по нему торпеды уже с дистанции в несколько кабельтовых. Пользуясь возней вокруг «Рюрика», «Нахимов», резко сменив курс, пошел на сближение с кораблями Катаоки. Дали самый полный вперед. Вмиг смахнули с морской поверхности одним выстрелом из восьмидюймовой башни подвернувшийся по курсу неприятельский миноносец. Хорошо приложили броненосцу «Чин-Иен», на котором держал свой флаг Катаока. От противника удалось оторваться у острова Роунд. Во второй половине дня пошли вдоль корейского берега на юго-запад. А за островами Эллиот напоролись на еще одну минную засаду. Опять миноносцы, минные катера, джонки и еще черт знает что, способное плавать и нести на себе хоть какое-нибудь взрывное устройство. Ближе к вечеру старый крейсер получил торпедное попадание в носовую часть по правому борту напротив шкиперского помещения. От немедленной гибели «Нахимова» спас только внезапно упавший над морем туман. Каким-то чудом с погашенными огнями ему удалось скрыться от шнырявшей повсюду вражьей орды минных судов. Несмотря на все принятые меры, «Нахимов» носом быстро оседал в море. Дали задний ход. Осторожно развернувшись, поползли кормой вперед к корейскому берегу. В таком виде «Нахимова» и застала «Светлана», шедшая в дозоре вдоль западного побережья Кореи. С «Нахимова» сняли команду и, открыв кингстоны, затопили бравого ветерана на большой глубине. Давно уже смолкла к тому времени вдали канонада генерального сражения. «Светлана» поспешила с докладом обратно к главным русским силам.
Выслушав Родионова, некоторое время Степан Осипович сосредоточенно молчал. Потом, развернувшись к офицерам, четко произнес:
– В Порт-Артур не идем. Поднять сигнал: «Броненосцам следовать во Владивосток». Пойдем кратчайшим путем – через Цусимский пролив.
– Что значит, не идем? – разлепил один глаз Рожественский, беспокойно заворочавшись на диване.
Не отвечая на реплику коллеги, Макаров закончил:
– Эссену выставить дозоры на юг. Надо попытаться установить связь с крейсерами Скрыдлова. Встретим в районе ожидания угольщики – хорошо. Нет – без них обойдемся. Угля должно хватить. Боекомплекта еще на раз отбиться – тоже. Но, думаю, это вряд ли понадобится. Все, господа, все свободны.
– Степа, что за дела? – заворчал Рожественский, когда в адмиральском салоне они остались с Макаровым наедине.
– Ты хорошо все расслышал?
– Ну да. Минного флота у японцев впереди до дури. Проломим… Подойдем засветло, вызовем из Артура миноносцы. Навешаем им по шее опять…
– Того не сомневается, мы пойдем в Порт-Артур. И чтобы причинить нам максимальный урон, выложится по полной. Это его последняя подстраховка. Зачем давать ему последний шанс?
– Да брось, Степа, снесем. Вызволим Артур.
– Я тоже до конца сомневался. Но мы уже не имеем права рисковать сегодняшней победой.
– Чего теперь, не драться больше?! – попытался повернуться на диване Зиновий Петрович. Подушки посыпались на пол, раненый адмирал застонал, кривя губы.
Макаров подошел к товарищу, поправил подушки.
– Ты уж извини, Зиновий, но я тебя сейчас велю нести в лазарет.
– А-а… – отмахнулся Рожественский.
– А напоследок скажу так: Порт-Артур с сего дня стал местом действия второстепенным. Честь и хвала его защитникам. Но пора рубить корни, по которым питаются войска Ойямы. Может, нам и делать-то уже ничего больше не придется. Одним фактором присутствия обойдемся. Но флот должен у нас в этих водах оставаться такой, чтобы никто и пикнуть не посмел.
– Давай, – в макаровском стиле пробурчал Рожественский.
– И потом, Зиновий, – покачивая головой, проговорил Степан Осипович, – я не хочу взлететь на воздух вместе с броненосцем от случайной минной банки где-нибудь перед внешним рейдом Порт-Артура…

38

Глухой ночью на 29 июля японский разведывательный крейсер «Сума» открыл у юго-западной оконечности побережья Кореи неопознанный силуэт большого корабля. Командир крейсера капитан-лейтенант Миядзава, предполагая, что видит один из поврежденных в дневном бою русских броненосцев, приказал произвести на корабль торпедную атаку. Приготовили минные аппараты. Пользуясь темнотой и соблюдая полную светомаскировку, «Сума» бесшумно лег на боевой курс. Миядзава уже готовился сделать залп, представляя, как добьет искореженного великана торпедами с дистанции в несколько кабельтовых, когда с борта броненосца кто-то отчаянно засигналил обычным фонарем.
Узкие глаза Миядзавы округлились, он кинулся проверять по сигнальным книгам, правильно ли разобрал увиденное. Проклятье! Ошибки быть не могло: свои позывные перед «Сумой» показывал флагман японского флота – эскадренный броненосец «Микаса». Миядзава едва успел скомандовать отбой минной атаке.
«Сума» вплотную подошел к борту броненосца. С мостика своего крейсера Миядзава рассмотрел корпус флагмана. Неудивительно, что Миядзава не признал собственный броненосец! Перед ним возвышалась огромная бесформенная гора металлических обломков, заключенных в проломленные борта, непонятно каким образом до сих пор державшаяся на поверхности моря.
Миядзава поднялся на «Микасу». Его встретил начальник штаба адмирала Того капитан 1-го ранга Симамура. Голова Симамуры была туго перебинтована, на повязке – запекшаяся кровь. Рукав кителя оторван, левая рука на перевязи. На вопрос Миядзавы, здесь ли адмирал, был дан положительный ответ.
Офицеры прошли по палубе броненосца. Она была безлюдна. Пейзаж вокруг напоминал индустриальные окраины города Осаки, откуда был родом Миядзава, если бы те подверглись немыслимо жестокой бомбардировке и все внутренности фабрик вышвырнуло бы на улицы. Кругом груды металлических обрубков. Определить, к чему они принадлежали, не было никакой возможности.
Прямо через пролом в палубе вели вниз обломки трапа. Спустились в центральный пост броненосца. На устилавших пол циновках лежал адмирал Того. При нем находился штаб-офицер Акияма. Кроме него и Симамуры, оставшихся в строю на «Микасе» офицеров больше не имелось. Тяжело раненного на втором часу дневного сражения японского командующего в бессознательном состоянии перенесли на «Суму». В командирской каюте крейсера Хейхатиро Того пришел в себя. Лицо его казалось вылепленным из желтого воска. Того поглядел на почтительно склонившегося над ним Миядзаву. Пересохшие губы адмирала прошептали только одно слово:
– Зачем?..
Лучше бы он умер в этот роковой для империи Ямато день. А теперь… Теперь японское вступление в международную политику надо переписывать заново. За столом переговоров с Россией. Это уже свершившийся факт.
Хейхатиро обреченно прикрыл глаза и отвернулся к выкрашенной матовой краской стене каюты. Миядзава отвесил глубокий поклон и оставил командующего в одиночестве…
Через несколько часов вызванные по беспроволочному телеграфу с «Сумы» броненосные крейсера Дэва взяли на буксир обезображенный остов «Микасы». Оставляя море русским, японский Объединенный флот кратчайшим путем уходил к своей базе Сасебо на Японских островах.

39

К вечеру 29 июля 1904 года русский флот подошел к острову Квельпарт. Угольщиков так и не встретили. Впереди тяжелыми валами перекатывались воды Корейского пролива. В него вступили ночью, выбрав для прохождения западный рукав. Огней не открывали. Справа в темноте проплыли гористые очертания острова Цусима. Опять опасались минных атак. Однако вопреки ожиданиям ночь прошла спокойно. На рассвете 30 июля встретили шедший из Фузана в Шанхай немецкий пароход. С него сообщили последние новости: японский флот вернулся в Сасебо; крейсера Скрыдлова имели столкновение с отрядом Камимуры; Энквист пришел в Циндао, германскую военно-морскую базу на Дальнем Востоке.
– Зачем он поперся к немцам, ливонская его душа? – ворчал в адрес Энквиста Рожественский. Зиновия Петровича вынесли на верхнюю палубу «Ретвизана» подышать свежим воздухом. Он полулежал в шезлонге, укрытый пледом. Рядом прохаживался Макаров.
– У него же скоро истечет время стоянки согласно международному праву. И куда он теперь сунется? Придется интернироваться и разоружаться.
– Да, мог бы и поискать нас после боя, – задумчиво произнес Макаров. – Видать, побоялся.
– Родионов вон на «Нахимове» не побоялся, – сурово прогудел Рожественский. – Эти две богини, прости Господи, «Диана» с «Авророй», вечно чего-нибудь учудят…
– Пусть интернируется, – махнул рукой Макаров. – Это уже ни на что не влияет. Заберем их у немцев после войны – да и вся недолга…
Перед скалистым островом Дажелет установили контакт по беспроволочному телеграфу с кораблями Скрыдлова. А во второй половине дня благополучно соединились с отрядом владивостокских крейсеров. Над Японским морем долго гремело дружное раскатистое «ура», разносимое ветром с русских судов.
Адмирал Скрыдлов прибыл с докладом на «Ретвизан». Ближе к вечеру 28 июля его отряд, войдя в Цусимский пролив, вступил в бой с пятью легкими крейсерами Камимуры. Японцы сражались с исключительной доблестью, пытаясь сделать невозможное – одолеть четыре русских крейсера, превосходившие их по водоизмещению, артиллерийскому вооружению и броневой защите. Чуда не произошло, несмотря на все старания и проявленное Камимурой недюжинное флотоводческое мастерство. Японцам удалось серьезно повредить наш «Баян» и даже на время вывести его из строя. Имели многочисленные повреждения и остальные крейсера владивостокского отряда – «Россия», «Громобой», «Аскольд». С последними лучами заходящего солнца нашим артиллерийским огнем был потоплен неприятельский крейсер «Кассаги», на котором держал свой флаг адмирал Камимура. Остальные японские крейсера, пользуясь темнотой, ушли к своим берегам. На «Россию» и «Громобой» было принято много японских моряков, спасенных с «Кассаги». По их свидетельствам, адмирал Камимура предпочел сдаче в плен смерть и погиб вместе со своим крейсером, до конца оставаясь на его мостике. После боя Скрыдлов отошел к острову Дажелет. Полученные «Баяном» подводные пробоины заделывали почти сутки. Утром 29-го выслали на разведку «Аскольд». Он задержал у японских берегов английский пароход с военной контрабандой. Пароход утопили, англичан взяли к себе на борт. От них узнали о возвращении японского флота в Сасебо. Скрыдлов благоразумно решил за Корейский пролив пока не соваться, выбрав районом ожидания воды у острова Дажелет. Сутки спустя произошло соединение русских сил.
Вечером 30 июля русский флот продолжил свой путь во Владивосток, ложась на курс норд-ост 23 градуса. На баке проходившего мимо «Цесаревича» крейсера «России» Ключевский заметил забавную картину. В окружении русских моряков стояла группа японских пленных. Многие из них были одеты в наши бушлаты. Опираясь о леерное ограждение, разглядывал русские броненосцы коренастый японец в русской флотской робе и в бескозырке, на ленточке которой значилась надпись «Россия». Как потом, смеясь, рассказывали Сергею Платоновичу офицеры крейсера, это был японский машинист, которого при потоплении «Кассаги» взрывной волной вытряхнуло из одежды и выкинуло за борт совершенно голым. Наши матросы приодели побежденного противника, и теперь он щеголял в бескозырке с названием подобравшего его крейсера.
Утром 31 июля Ключевский навестил лейтенанта Ненюкова, которого перенесли из лазарета в офицерскую каюту. Прикованный к койке, Ненюков был мрачен. Разговор с ним у Ключевского вышел крайне тяжелый. Лейтенант твердо решил покончить с собой. И, несмотря на все уговоры Ключевского, от своих намерений отказываться не хотел.
– Не виноваты вы ни в чем. Это простая случайность, каких на войне бывает тысячи, – с горячностью внушал ему Ключевский. – Дайте слово, что не будете стреляться.
– Сергей Платонович, – повернул к Ключевскому бледное лицо Ненюков. – Это моя вина. Из-за меня погибли мои подчиненные, за которых отвечал я.
– Да чем вы им этим поможете, черт побери?!
– Не просите, пожалуйста, с меня слова, которого я не смогу сдержать…
Ключевский вышел в коридор. Подозвал состоявшего при Ненюкове вестовым матроса, велел забрать у барина револьвер и не оставлять одного. Через минуту вестовой вернулся, протягивая Ключевскому оружие:
– Вот, вашбродь. Они вроде заснули, я и вытащил потихоньку…
– Смотри за ним в оба…
Но не прошло и часа, как в каюту Ключевского забарабанили кулаками.
– Что такое? – отложил книжку на столик мичман Дараган.
Ключевский рывком распахнул дверь. Ненюковский вестовой с ходу бухнулся на колени:
– Простите, вашбродь, недоглядел я…
Кинулись в каюту к Ненюкову. Тот лежал на полу, сжимая в руке маленький браунинг. Бельевая полка была выдвинута, до нее раненый лейтенант, скатившись с койки, добирался ползком. А потом выстрелил себе в рот.
– Не знал я, вашбродь, что у него в белье еще один пистолет-то был, – размазывал кулаком по щекам слезы вестовой. – Не доглядел, простите великодушно. Они проснулись, говорят, что-то плохо мне, сбегай-ка, братец, за лекарем… Я до конца коридора добежать не успел, слышу – ба-бах!.. Я от барина за весь поход слова худого не слыхал…
– Ненюков считался лучшим артиллерийским офицером на «Цесаревиче», – проговорил Дараган. – Образцовый специалист.
Лейтенанта Ненюкова похоронили в море, не доходя до Владивостока. По настоянию Ключевского записали – погиб на боевом посту при исполнении служебных обязанностей…
На рассвете 1 августа 1904 года русские корабли пришли во Владивосток, бросив якоря в бухте Золотой Рог. Получили известие – 30 июля в Петербурге с бастионов Петропавловской крепости прозвучал артиллерийский салют в сто один выстрел. У царствующего императора родился долгожданный наследник! Суда украсились праздничными флагами. Командам выдали винные порции сразу по двум поводам: в честь победы над врагом в Желтом море и по случаю рождения цесаревича.
– Это добрая примета, – говорили матросы и офицеры, сходившие с боевых кораблей после долгих месяцев похода на родную землю.

40

После сражения в Желтом море на всем дальневосточном театре военных действий на несколько дней наступила гробовая тишина. Одним своим появлением во Владивостоке русские броненосцы полностью парализовали все морские перевозки противника в Японском море. После полученного удара отстаивались в Сасебе основные силы флота Микадо. Состояние их на тот момент было близким к шоковому. В полной растерянности пребывал на островах Эллиот отряд адмирала Катаоки вместе со все еще огромным по численности минным флотом. Никаких приказов Катаока не получал. Казалось, о нем забыли. Его суда даже прекратили патрулирование Печилийского залива. Впервые за последние полгода смолкли орудийный грохот и винтовочная трескотня на сухопутном фронте Порт-Артура. Под Ляояном засела на своих заранее оборудованных рубежах Маньчжурская армия Куропаткина. Перед ней широким фронтом растянулись дивизии маршала Ойямы. Вечерами над линией фронта только и было слышно, как стучат котелками солдаты, уплетая на одной стороне кашу, на другой – рис.
3 августа в Порт-Артур под белым флагом явился уже хорошо знакомый всем майор Ямооки. Он передал от командующего японской осадной армией генерала Ноги пакет на имя начальника Квантунского укрепленного района генерал-лейтенанта Стесселя. Все утро лил дождь, и Ямооки усердно извинялся перед выехавшими ему навстречу русскими офицерами за беспокойство, причиненное в такую скверную погоду.
– Оригиналы! – ухмыльнулся генерал Стессель, прочитав содержимое пакета. В японском послании было предложение о немедленной капитуляции. – Умнее придумать не могли!
Стессель велел японцам ничего не писать, а попросту нарисовать им кукиш. Начальнику штаба полковнику Рейсу было чрезвычайно неловко вечером вручать Ямооке в условленном месте ответ своего генерала. Впрочем, ответ был запечатан, Ямооки раскланялся с неизменной вежливостью, а Рейс поспешил обратно в наше расположение.
Тем же вечером, пользуясь установившимся перемирием, Стессель объезжал сухопутный фронт обороны крепости. Рассказывал о японском предложении и своем ответе. На фронтах и позициях воодушевленно кричали «ура» и заверяли генерала, что не сдадут Артур ни при каких обстоятельствах.
На рассвете 4 августа японцы открыли по Порт-Артуру ураганный артиллерийский огонь. Плотность его была чудовищной, невиданной за всю осаду. Русские траншеи первой линии буквально сровняло с землей. После массированной артиллерийской подготовки японская пехота пошла на штурм занимавшей господствующее положение над городом горы Высокой. В первый день очередного японского штурма защитниками Высокой было отбито восемь отчаянных атак противника. На второй день только до обеда – пятнадцать. За два дня японцы выпустили по горе до полутора тысяч снарядов из одних лишь тяжелых одиннадцатидюймовых осадных орудий. Попадания более мелких калибров не поддавались подсчету. Русские укрепления были перепаханы и завалены сотнями трупов, многих засыпало в обрушившихся блиндажах и крытых переходах. Склоны Высокой буквально валом устилали погибшие японские пехотинцы. Их были тысячи. Убитых никто не убирал. Много раз дело доходило до рукопашных схваток, причем японцы хватались за русские штыки прямо голыми руками. Передовые позиции неоднократно переходили из рук в руки. Но пока гора Высокая держалась.
5 августа после обеда на штурм двинулся трехтысячный отряд генерал-майора Накамуры. Он был сформирован из добровольцев его бригады, по большей части патриотически настроенных японских студентов. Они решили кровью смыть позор присланного недавно под Порт-Артур полка японских резервистов, отказавшегося идти в очередную самоубийственную атаку. Отряд носил название «победа или смерть». Все содержание семей бойцов отряда заранее брало на себя японское правительство. Смолкла неприятельская артиллерия. Издалека плотными шеренгами в абсолютной тишине, прикрываясь большими металлическими щитами, пошли вперед японские добровольцы. Их величественное и грозное шествие обороняющиеся наблюдали со своих позиций минут десять. Потом решили, что видели достаточно. Беглый огонь шрапнелью открыла русская артиллерия. Японские шеренги потонули в сплошной череде разрывов. Когда огонь смолк и дым рассеялся, в наступившей снова тишине обе стороны увидели поле, сплошь усеянное воронками, исковерканными щитами и разорванными на части телами японских добровольцев. Трехтысячный отряд полег до единого человека вместе со своим генералом.
– Красиво! – сказали, отстрелявшись, русские артиллеристы. – Но напрасно.
Через полчаса по Высокой опять принялась долбить японская артиллерия. Пехота Микадо полезла на гору в семнадцатую за этот день атаку.
Одновременно с действиями на Западном фронте обороны крепости противник повел наступление против другой нашей ключевой позиции – Большого Орлиного гнезда. Эта позиция находилась на восточном участке и там играла ту же роль, что и гора Высокая. На Орлиное гнездо 5 августа одна за другой также обрушились массированные японские атаки.
Вопреки ожиданиям, бои не прекратились и с наступлением ночи. В кромешной темноте лязгали друг о друга штыки винтовок, обезумевшие противники рубились саблями и шашками, душили врага голыми руками. Над Высокой и Большим Орлиным гнездом ружейная трескотня почти смолкла. В монотонном шуме яростной рукопашной схватки раздавались только одиночные выстрелы. А с севера, выступая из мрака, подходили и подходили плотными шеренгами все новые японские батальоны, с ходу вступая в бой. С юга из города потекли по расходящимся направлениям тонкие ручейки русских подкреплений: несколько стрелковых и морских рот, полурота пограничной стражи, спешенная казачья сотня, телефонная команда, маленькие отряды, составленные из тыловых подразделений и вспомогательных частей.
К утру 6 августа генералу Стесселю доложили: в ходе ожесточенных боев японцами захвачена гора Высокая на западе и Большое Орлиное гнездо на востоке. Весь Порт-Артур до самого моря стал виден противнику как на ладони. Неприятель теперь имеет возможность вести прицельный огонь по любой точке нашего расположения. При отражении японских атак погиб со своим штабом начальник 7-й восточносибирской стрелковой дивизии генерал Кондратенко. Нами потеряно много орудий и пулеметов. Большая убыль в личном составе, особенно много выбито офицеров. На данный момент снимаются силы с неатакованных участков фронта и перегруппировываются для проведения контратак с целью вернуть господствующие высоты. По согласованию с морским командованием практически все чины флота переведены с оставшихся кораблей на берег. Спешно формируются новые морские роты. Проредили тылы и госпитали. Раздали оружие выздоравливающим и легкораненым.
Выслушав, Стессель угрюмо помолчал. Собрал кулак в кукиш, задумчиво покрутил им у себя перед носом. Приказал срочно собрать военный совет. К японцам выслали парламентеров с просьбой о прекращении огня.
Через некоторое время над Порт-Артуром установилась тревожно-выжидательная тишина. Вопреки мнениям большинства членов совета, считавшим, что крепость еще не исчерпала всех своих возможностей обороняться, генерал Стессель объявил о своем решении – капитулируем. На лицах генералов и офицеров застыла растерянность:
– Но как же так, ваше превосходительство?..
– Хватит ненужной крови, – отрезал глава обороны.
Удрученные русские парламентеры отправились на новую встречу с японским командованием.
В полдень Стессель со свитой выехал верхом в город. Повсюду витал запах гари. На улицах мастеровые разбирали завалы. Многие здания были разрушены, их обломки перегораживали по пол-улицы. С грохотом пронеслась мимо, не обращая внимания на генерала, пожарная команда. Попался навстречу отряд дружинников. Поставленные под ружье обыватели совершенно не по-военному галантно раскланивались прямо из строя с руководителем обороны. Ведший их кадровый фельдфебель, недовольно покосившись на своих подопечных, рубленым взмахом взял под козырек, образцово печатая шаг. Дружинники переглянулись и помахали генералу шляпами. Стессель сделал неопределенный жест перчаткой и дал лошади шпоры. Но вскоре при въезде на улицу Широкую был вынужден натянуть поводья. По Широкой, бряцая оружием и снаряжением, тянулась вереница солдат, отводимых на отдых с передовых позиций. Все имели весьма утомленный вид, запыленные, многие в бинтах. При виде генерала шедший сбоку штабс-капитан гаркнул: «Подтянись!»
– Взяли ногу! – отозвались откуда-то из хвоста колонны.
– Ать, ать, – зазвучал счет, – ать, два, три…
Ровным частоколом выпрямились штыки взятых на плечо винтовок. Четко отбивая шаг, колонна уходила в сторону центра.
Стессель не спеша направился к казармам в новом городе. Появившись из боковой улицы намного впереди генерала, пробежала, гремя сапогами по деревянной мостовой, полурота стрелков. Свежее подкрепление двигалось в сторону сухопутного фронта.
– Быстрее, быстрее! – выкрикивал, стоя на перекрестке, маленький поручик, пропуская строй мимо себя.
Нагнали отряд матросов. Здесь никаких команд не прозвучало. Идут вразнобой, но бодро. Бескозырки лихо заломлены на затылки, вид самоуверенный, смотрят вызывающе. Флотский лейтенант небрежно козырнул и отвернулся в другую сторону. От Стесселя не укрылась высокомерная усмешка, чуть тронувшая краешек губ морского офицера.
Проехали район расположения 14-го полка, стоящего в резерве. До Стесселя донеслись звуки полкового оркестра и крики «ура» – сибирские стрелки как ни в чем не бывало отмечали свой полковой праздник. Из соседнего квартала генерала провожала залихватская полковая песня, сочиненная перед войной здесь же на Квантуне. Несмотря на несколько месяцев ожесточенных боев, солдатские голоса продолжали складно выводить о том, как «полстрелка справятся с пятью японцами».
Наконец, приехали на плац. Здесь было назначено общее построение войскам гарнизона, которые должны были выдвигаться на сухопутный фронт обороны. На плацу уже стояли со своими офицерами сводные роты сибиряков от 4-й и 7-й дивизий, отряды матросов, поставленные под ружье крепостные артиллеристы и саперы. Появление генеральской кавалькады было встречено громким продолжительным «ура».
Стессель поморщился, разглаживая усы. Выехал на середину. Крики смолкли, на него устремились сотни пар глаз.
– Здорово, молодцы! – Генерал привстал на стременах.
– Здрав-ла, ваш-ство! – дружно отозвался плац.
– Вы не посрамили чести русского воина, – продолжил генерал. – Вы уже вписали славную страницу в историю русского оружия! Вы достойны славы своих дедов, защищавших Севастополь! Благодарю вас за службу!
– Рады стараться, ваш-ство! – рявкнула округа.
– Братцы! – Стессель плюхнулся обратно в седло и чуть понизил голос: – Мы показали врагу, как умеем сражаться. Каждый из нас до конца выполнил свой долг перед Царем и Отечеством. Нам не в чем себя упрекнуть.
Над плацем повисла мертвая тишина. Словно почуяв неладное, войска ловили каждое слово генерала.
– Враг захватил высоты над городом, – еще тише продолжил Стессель. – Мы теперь у него как на ладони. Японцы срывают на нас свою последнюю злобу. Флот наш одержал славную победу. Но в Артур он больше не пойдет. Удерживать крепость больше нет нужды. Войну скоро кончат. Победа будет нашей. Вы ее заслужили. Труды ваши не были напрасными. Но я хочу, чтобы вы вернулись домой к женам и детям. Вернулись живые и здоровые.
Стессель сделал паузу, обвел всех тяжелым взглядом. Тишина достигла своего апогея. Отчетливо все услышали, как закашлялся на весь плац стоящий в первой шеренге унтер-офицер с двумя Георгиевскими крестами на груди.
– Братцы! – наконец проговорил генерал. – Я принял решение Артур сдать. Спасибо вам за все. Вы все – герои. Россия вас никогда не забудет.
Если бы в этот момент из-за спины Стесселя на плац вышли бы под руку, мирно беседуя, японский император и русский царь, удивления у собравшихся было бы несомненно меньше, чем от известия о сдаче. Шеренги замерли в безмолвии. На солдатских лицах читались растерянность и недоумение. Многим показалось, что они ослышались. Стоявший прямо напротив Стесселя прапорщик, видимо, забыв, что перед ним генерал, а сам он стоит в строю, снял фуражку и с отсутствующим видом принялся ворошить рукой себе волосы на затылке.
Звонко цокнул копытом стесселевский жеребец. Понуро сидела в седлах генеральская свита. Так продолжалось около минуты. Потом громко на весь плац прозвучал голос:
– Не то говорите, ваше превосходительство.
Это произнес из первой шеренги унтер-офицер с Георгиевскими крестами.
И тут плац прорвало. Возгласы стали раздаваться один за другим:
– Не хотим сдаваться!
– Артур еще три года выстоит!
– Ишь, чего удумали, крепость отдать!
– Да как мы дома людям в глаза смотреть будем?!
– «Россия вас никогда не забудет!» – передразнили откуда-то из центра. – Ага, не забудет. Каждая собака нам вслед плевать станет.
Дальше пошло по нарастающей.
– Езжай отсюдова! – закричали матросы. – Не будем тебя слушать!
– Крыса сухопутная!
А из задних рядов уже неслось:
– Братцы, да он японцам продался!
– Не сдадим крепость! – бушевал плац.
Кричали все – и нижние чины, и офицеры.
– Это приказ! – взвизгнул Стессель и жахнул нагайкой по крупу жеребца. Галопом проскакал вдоль первой шеренги, выкрикивая на скаку: – Я бунта не допущу!
– Вали отсюда! – бесновались матросы на правом фланге. Кто-то запустил в генеральскую лошадь бескозыркой. Свита поспешила покинуть плац следом за своим начальником.
Войска не расходились, плац бурлил. Сбежались любопытные из числа гражданских. Вперед выехал командир 5-го восточносибирского стрелкового полка полковник Третьяков. Его сопровождала группа офицеров от других подразделений.
– Ребята! – зычно крикнул полковник, обладавший заслуженным в боях непререкаемым авторитетом. – Кончай бузу! Так нас японцы голыми руками возьмут. Всем слушать своих офицеров. Крепость не сдается. Я еду к генералу Смирнову.
Через пятнадцать минут на плац подъехали всадники во главе с комендантом Порт-Артура генералом Смирновым.
– Сдачи не будет! – твердо произнес Смирнов во вновь установившейся тишине. – Генерал Стессель командовал Квантунским укрепрайоном. Этот район занят противником. Больше генерал Стессель ничем не командует. Данной мне от Государя властью в крепости распоряжаюсь я. И я вам говорю – мы не сдаемся!
Уловивший смену настроя собравшихся, полковник Третьяков гаркнул во все горло:
– Генералу Смирнову наше троекратное!..
– Ура! Ура! Ура! – кричал плац сотнями глоток.
Подали команду очистить место сбора. Офицеры начали уводить свои подразделения. Стрелки послушно замаршировали в указанных направлениях.
– Ну-ка, песенники, даешь! – подъехав к одной из рот, выкрикнул Третьяков.
«Взвейтесь, соколы, орлами, полно горе горевать!» – начали во главе колонны. «То ли дело под ша-тра-а-ми в поле лагерем сто-ять!» – подхватила вся колонна.
Третьяков стремя в стремя подъехал к Смирнову. Наклонился к генералу, покачивая головой, негромко произнес:
– Слава богу! Нам еще мятежа в осажденной крепости только и не хватало.
– Да, без дисциплины сразу крышка, – почесал за ухом Смирнов. – Теперь надо со Стесселем срочно что-то делать. Иначе мы не власть.
Третьяков согласно закивал:
– Субординацию, конечно, ломаем…
– Плевать на приличия. У нас война. Представляете, что будет, если гарнизон выйдет из-под контроля? Полыхнет так, что никому мало не покажется.
Совет обороны второй раз за этот день собрался на экстренное совещание.
– Козла отпущения из меня сделать хотите?! – орал Стессель на собравшихся. – Я здесь старший по чину! Вы мне ответите за свое поведение, генерал!
– Непременно, – отвечал Смирнов. – Но не здесь и не сейчас. И не вам, а Государю.
– Ну, знаете ли!..
– Ступайте домой, Анатолий Михайлович, – заявил Стесселю Смирнов. – Совет был против сдачи и мнение свое высказал вам еще утром.
Дверь за начальником Квантунского укрепрайона хлопнула так, что едва не слетела с петель.
До войск довели приказ: в связи с перемещением линии обороны непосредственно на крепостной обвод командование в Порт-Артуре переходит к коменданту генералу Смирнову. Войскам продолжать всеми силами удерживать занимаемые рубежи.
К обеду на всей занимаемой русскими территории Ляодунского полуострова только и было разговоров, что о попытке генерала Стесселя сдать Артур японцам. Сухопутный фронт, город, остатки эскадры гудели, как растревоженный улей. Поползли нехорошие слухи об измене в верхах. Некоторые горячие головы из числа молодых офицеров-фронтовиков начали открыто предлагать снять части с позиций и навести порядок в тылу. Стрелки и матросы шумели, что будут отстреливаться от японцев до последней возможности, хоть бы даже и стоя по колено в море. Но только перед тем сами утопят в этом море всех генералов, помышляющих о сдаче. Общая обстановка явно накалялась.
После обеда Смирнов с Третьяковым некоторое время посовещались наедине. К зданию штаба была вызвана охотничья команда при оружии во главе с поручиком Жиловым. Веточкин в числе прочих стрелков покуривал во дворе штаба. Жилов на крыльце сосредоточенно надраивал свои хромовые сапоги. Появился Третьяков. Офицеры сели в седла, поправили на боках шашки.
– За мной, ребята, – негромко скомандовал охотникам Третьяков, пуская лошадь шагом.
Подошли к дому генерала Стесселя. Выставили оцепление. Третьяков, Жилов, Веточкин и еще несколько сибиряков вошли внутрь. Прошагали мимо растерянного стесселевского денщика, державшего в руках начищенный пузатый самовар.
Генерал Стессель сидел за столом в шароварах и нижней рубахе. Жилов остался с вооруженными подчиненными у дверей. Третьяков вышел на середину комнаты:
– Ваше превосходительство, имею предписание коменданта заключить вас под домашний арест.
На стол легла бумага. Стессель пробежал глазами текст, угрюмо выдохнул:
– Под Артуром уже ничего не решается. К чему лить кровь? Вы не понимаете общей обстановки.
– Я понимаю только то, что русские не сдаются! – полыхнул от порога Жилов.
– Поручик! – резко оборвал его Третьяков. – Отставить! Мы здесь не одни.
И, обращаясь к Стесселю, проговорил спокойно:
– Извольте ваше оружие, Ваше превосходительство.
Стессель поиграл желваками, встал, вытащил из-под брошенного на стул мундира шашку и револьвер, громыхнул ими об стол:
– Извольте!
По молчаливому кивку Жилова Веточкин прибрал со стола генеральское вооружение.
– Честь имею! – щелкнул каблуками Третьяков.
– Я хотел спасти людей! – кинул вслед покидавшим его офицерам генерал.
– В монастырях спасаются! – не удержался Жилов уже на выходе.
Наткнулись опять на денщика. Тот так и стоял с самоваром в руках. Увидев в руках у Веточкина генеральскую саблю, поставил самовар и размашисто закрестился:
– Ох ты, Господи Иисусе!..
– Чего стоишь? – хлопнул денщика по плечу Жилов. – Иди неси, остынет. Его превосходительство изволят чаю откушать. А то у них во рту пересохло.
– Слушаю, вашбродь, – подхватил самовар денщик.
Третьяков поморщился, но промолчал.
Команду Жилова оставили стеречь дом опального начальника Квантунского укрепрайона. Весть об аресте Стесселя мигом разнеслась повсюду.
– То-то, – удовлетворенно говорили на позициях. – А то ишь придумал – сдаваться. Ничто! Еще повоюем!..
Витавшее в воздухе напряжение спало. Все снова вошли в привычный ритм боевых будней.
– Какое азиатское коварство! – возмутился генерал Ноги, выслушав вечером 6 августа русских парламентеров. Те сообщили, что порт-артурцы оружия не сложат. – Мы подарили им целый день! Ямооки, больше ни в какие переговоры с русскими не вступать.
Японская артиллерия открыла беспорядочный огонь по городу и порту. Под Высокой и Большим Орлиным гнездом в наступивших сумерках закончили сосредоточение русские силы для одновременного контрудара по господствующим высотам.

41

Одновременно с очередным возобновлением боевых действий под Порт-Артуром на рассвете 7 августа 1904 года перешли в наступление армии маршала Ойямы. Понимая, что его линии снабжения по морю после русской победы в Печилийском заливе больше не являются надежными, Ойяма попытался, собрав все людские и материальные ресурсы, навязать Куропаткину генеральное сражение в Маньчжурии. Русские встретили противника на заранее подготовленных позициях под Ляояном. За последние недели здесь была воздвигнута великолепная в инженерном отношении оборона, эшелонированная на три линии в глубину. Сам Ляоян был превращен практически в неприступную крепость. Кроме того, русские уже имели к этому моменту численное преимущество над противником. Фланги выстроенной полукольцом обороны прикрывали значительные массы конницы. Видимо, японский маршал рассудил, что раз у неприятеля есть оборона, значит, именно на нее и надо вести наступление. Впрочем, он, как и его оппонент, был привязан к линии железной дороги, пролегавшей как раз через центр русских позиций. За три дня наступления японцам удалось с большим трудом преодолеть первую линию. На некоторых направлениях они вклинились во вторую. Бои носили ожесточенный характер, но везде русские полки отходили только по приказу и в полном порядке, сознательно изматывая противника, которому нигде не досталось практически никаких трофеев. Наши потери составили 17 тысяч человек, японские – свыше 23 тысяч. Ойяму заставили прогрызать каждую линию русской обороны, теряя людей и расходуя в огромных количествах ставшие драгоценными боеприпасы.
К вечеру 9 августа и Ойяма и Куропаткин занялись подсчетами – каждый своими. Куропаткин усердно вычислял, каким после сражения стало соотношение русских и японских сил, сколько он потерял людей и за какой срок единственная ветка железной дороги сможет ему эти потери компенсировать подвозом подкреплений. Ойяма был занят примерно тем же, только основной упор делал не на живую силу, а на предметы снабжения. Японский маршал обнаружил катастрофический перерасход артиллерийских боеприпасов и пришел к выводу, что окончательно проломить русскую оборону сил и средств ему не хватит. Поразительно, но к выводу, что ему не удержать японцев, пришел и Куропаткин. То есть удержать-то в принципе можно, но вдруг чего дальше непредвиденное случится?
Куропаткин остался верен себе в этой войне – отдал приказ оставить Ляоян. Русское отступление было назначено на 6 часов утра 10 августа. По иронии судьбы Ойяма отдал своим подчиненным аналогичный приказ, с той лишь разницей, что японцы начали покидать занимаемые позиции на два часа раньше. В 5.50 Куропаткина осмелились-таки разбудить и доложили, что дозоры уже в течение часа наблюдают, как противник снимается перед всем нашим фронтом и уходит на юг и юго-восток. Осторожный Алексей Николаевич трижды посылал перепроверить данное сообщение. Русская разведка обследовала всю линию фронта. Первоначальное сообщение подтвердилось на всех участках. К началу дня 10 августа позиции под Ляояном снова были полностью в наших руках. Японские походные колонны попылили в сторону Кореи и Ляодуна. Заготовленный изначально Куропаткиным текст телеграммы в Петербург о том, что мы оборонялись и организованно отступили, был изменен. Теперь выходило, что мы оборонялись, но не отступили. Поразмыслив еще некоторое время после завтрака, Куропаткин велел написать царю, что мы оборонялись, и отступил враг. Но тут Алексея Николаевича кольнули последние успехи на море Макарова и Рожественского. И в конечном варианте командующий из своего салон-вагона отбил-таки долгожданную для Петербурга телеграмму о русской победе на полях Маньчжурии.
Опасаясь ловушек со стороны хитроумных японцев, войска Ойямы преследовать не велели. Рвавшимся в конный рейд кавалеристам генерала Мищенки после долгих препирательств разрешили вести только дальнюю разведку, чтобы окончательно не потерять контакт с противником. Разумеется, разведку предписывалось вести со всеми предосторожностями.
После столь драматических событий командующий дал русским войскам в Маньчжурии недельный срок для отдыха и приведения себя в порядок. А в голове обстоятельного Алексея Николаевича зародились совсем уж дерзкие, по его собственному мнению, замыслы – а не пришла ли пора двинуться на выручку Порт-Артуру? Впрочем, здесь следовало все основательно взвесить и хорошенько рассчитать. А как же без этого на войне!
Планы Куропаткина были нарушены пришедшим в тот же вечер ответом царя. Николай сердечно поздравил Маньчжурскую армию и ее командующего с победой и повелевал незамедлительно двинуться на выручку Порт-Артуру, который держался из последних сил. На коммуникациях противника сейчас активно действует русский флот. Необходимы энергичные действия на материке. В телеграмме отдельно отмечалось, что удержание Артура до окончания боевых действий является теперь еще и вопросом престижа. «Дорогой Алексей Николаевич, – писал император, – осталось употребить совсем немного всех наших совместных усилий, и мы одержим убедительную и окончательную победу на Дальнем Востоке».
«Вот так, повелевает незамедлительно», – вздохнул про себя Куропаткин. С другой стороны, очень грело «дорогой Алексей Николаевич, поздравляю с победой».
Куропаткин хлопнул ладонью по столу в своем кабинете на колесах. Что ж, ситуация на войне меняется чрезвычайно быстро. Раз «надо» и «вопрос престижа», значит, пойдем выручать.
«Хотя чисто с военной точки зрения Порт-Артур после генеральского морского сражения уже можно было и сдать», – посетила командующего совершенно трезвая профессиональная мысль.
«Ну да ладно, продолжим работу».
Куропаткин велел срочно вызвать к себе начальника штаба с картами Ляодунского полуострова.

42

Петя Веточкин и поручик Жилов сидели во дворе дома генерала Стесселя и попыхивали английскими сигарами. Сигарами удалось разжиться на местном туземном рынке. На рынок сигары попали с пришедшей вчера вечером из Чифу в Порт-Артур китайской джонки.
– Переплатили мы, конечно, изрядно, – выпуская колечко дыма, проговорил Жилов. – Но оно того стоит.
– Да… – Петя попытался изобразить из себя опытного ценителя и также пустить колечко, но вместо этого жестоко закашлялся до слез.
Жилов покосился на юношу и добродушно усмехнулся. Поручик пребывал в хорошем расположении духа с тех пор, как полковник Третьяков обещал прислать ему смену. Охотничья команда Жилова несла охрану арестованного генерала Стесселя вот уже третий день. Третий день шли ожесточенные бои на всем сухопутном фронте Порт-Артура. Наши контратаки на Большое Орлиное гнездо успехом не увенчались. Более того, японцам удалось захватить еще несколько фортов и укреплений внешнего обвода крепости. Положение ее защитников медленно, но неуклонно ухудшалось. Гору Высокую удалось отбить, но ненадолго. Теперь там снова были японцы, а наши стрелки удерживали ценой больших потерь гребень соседней возвышенности. Город и набережные были перепаханы снарядами. Мирные жители прятались в бомбоубежищах и переполненных госпиталях. Над последними высоко развевались флаги Красного Креста. По ним японцы не стреляли.
От дома Стесселя остались одни развалины. Сам генерал с супругой перебрались в солидный бетонный бункер, устроенный рядом с домом для начальника Квантунского укрепрайона еще в самом начале войны. У входа дежурила охрана. Весь двор был изрыт воронками. Пользуясь кратковременным затишьем, Жилов и Веточкин грелись на августовском солнышке. После надежного, но мрачного убежища (электрического освещения японцы лишили бункер вчера удачным попаданием снаряда) на воздухе была настоящая благодать. Хоть Веточкин и посматривал с опаской в сторону совсем уже недалекой и постоянно громыхающей линии фронта.
– Ерунда, – свесив ноги в воронку, рассуждал Жилов. – Снаряд в одно и то же место дважды не попадает.
– Так ли? – беспокоился Петя.
– Доказано.
Петя хотел заметить, что тот, кто мог бы доказать обратное, уже ничего не расскажет, но промолчал.
Утром Жилов в достаточно резкой манере заявил приходившему полковнику Третьякову, что он не жандарм, а боевой офицер, и пусть арестованных генералов стерегут другие, а его место на передовой. Третьяков выслушал молча; пообещал до вечера выслать смену, а Жилову назначил явиться в расположение полка под гору Высокую. В самое пекло.
– Вот и прекрасно! – неподдельно обрадовался поручик.
Обсудили последние новости, которые прислал через китайцев из Чифу наш консул Тидеман. Под Ляояном идет большое сражение. Наши по всем расчетам должны выстоять, и тогда уж наверняка погонят японцев. Значит, скоро Артур деблокируют. Японская армия на материке почти не получает снабжения, и скоро японцы неминуемо должны выдохнуться. Наши крейсера при поддержке нескольких броненосцев ходили в Японское море и обстреляли западное побережье островов Хоккайдо и Хонсю. В самой Японии паника. Флот Микадо активного противодействия нам не оказывает, ограничиваясь демонстрацией своего присутствия издалека. Морская блокада кораблями Катаоки стала не такой жесткой, и ходят слухи, что в Артур пришлют подкрепление морем на русских транспортах. Хотя это вряд ли. Пока что вместо подкреплений китайцы стали больше привозить продуктов и свежих газет, что тоже не плохо. На днях умудрились даже доставить почту. Обратно в Чифу вывозят из Артура женщин и детей на попечение русского консула.
Газеты писали, что какой-то лейтенант флота Ключевский собрал во Владивостоке отряд добровольцев и захватил на маленьком острове Ребун близ пролива Лаперуза японский пост наблюдения и маяк. Пришли на конфискованном за провоз военной контрабанды английском пароходе к острову, высадились и без единого выстрела захватили совершенно растерявшихся от неожиданности японцев. Эффект вышел скорее психологический. Впрочем, на это, видать, и рассчитывали. Теперь территориальные войска по всей Японии приведены в повышенную боевую готовность. Дежурят на всем своем побережье и ждут высадки русских десантов.
– Ловко! – одобрил Жилов. – Уважаю таких ребят.
– Я знаю одного Ключевского, – проговорил Веточкин. – Но тот энтомолог.
– Кто?
– Бабочек собирает.
– Ну значит, точно не он.
– А вот еще… – развернул газету Веточкин. – «Русские крейсера при поддержке нескольких броненосцев типа «Пересвет» (точное количество не установлено) ходили к острову Цусима. Имело место столкновение с броненосным отрядом адмирала Дэва. После первого же попадания в свой крейсер Дэва вышел из боя со всем своим отрядом». Пишут, что наши хотят сделать на Цусиме перевалочную базу. Японские корабли оттуда уже выгнали. Морское сообщение между Японией и Кореей практически прервано.
– Тидеман говорит, нам бы еще несколько дней продержаться. Ну, неделю, – задумчиво произнес Жилов.
– Очень похоже на правду.
– «В Японии оскорбленные патриоты сожгли дом адмирала Того», – прочитал Жилов и сам же прокомментировал: – Зря они так. Он старался, храбро сражался… «Сам адмирал лежит в госпитале в Сасебо с тяжелыми ранениями, полученными в ходе морского боя…» В общем, понятно. Нашли, на кого все валить.
– Что ж он, и не виноват для них? – поинтересовался Веточкин.
– Война, что лотерея. Как карта ляжет, – философски заметил Жилов. – Главное – долг свой выполнить до конца. Их адмирал – выполнил.
Поручик докурил, отбросил окурок в воронку:
– Эх, жаль, мало взяли. Хорошие сигары.
– У меня наличности почти не осталось, чеки одни, – посетовал Веточкин. – А я еще у китайцев мясных консервов заказал. Обещали привезти.
– Лучше портвейна бы заказал. Или мадеры… Шампанское уже осточертело. А чеками они не берут, – подтвердил Жилов. – Им наши расписки от казначейства – тьфу! Все балакают свое: капитана, рубль – бумажка давай… Хотя сейчас блокада с моря помягче, цены на рынке упадут…
– Господин полковник идут.
Жилов и Веточкин поднялись. Третьяков привел им на смену однорукого фельдфебеля и с полдюжины легкораненых из ближайшего госпиталя. На их попечение и сдали генерала Стесселя. Впрочем, тот с возобновления обстрелов из бункера носу не казал. Команде Жилова полковник дал полдня отдыха.
– Поболтаетесь в городе, вечером жду под Высокой. Засветло туда не пройдете. Огонь плотный.
– Слушаем.
Жилов отправил своих стрелков в казарму собирать вещи.
– Если уцелели, – усмехнулся поручик.
Лошадь Жилова убило позавчера снарядом прямо на дворе. Ее съели всей командой. Седло поручик бросил, вещей у него никаких не было – все погибло от обстрела еще в июне, а новым имуществом он так и не обзавелся. Даже шинель не добыл.
– Зачем мне? Лето сейчас, – пожал плечами.
Веточкин подхватил свой тоже весьма тощий туркестанский мешок. Сходили на базар, потолкались. Погуляли по «этажерке». Японцы пускали по городу одиночные снаряды.
– Разрешите?
Ответа не последовало.
Жилов присел на скамейку рядом с мичманом, который флегматично смотрел в сторону моря с таким видом, будто он и японский обстрел находились в разных измерениях.
– Вот, полюбуйтесь, – внезапно обернулся к ним мичман, заговаривая так, словно они уже давно вели размеренную беседу. – Флота в Артуре нет. Все утоплено, искорежено, к делу не пригодно. Ничего не пригодно.
– Вы свой долг выполнили, – осторожно вставил слово Веточкин.
– А? Что? – встрепенулся мичман. – Долг? Да, конечно. Но флота в Артуре нет.
– Будет еще.
Мичман уже не отвечал, снова уходя в астрал морских далей.
Жилов начистил до блеска сапоги. Он, как заметил Веточкин, имел стойкое пристрастие чистить сапоги при любом удобном случае. Носил с собой в полевой сумке щетку и гуталин. Поручик вообще все делал сам, вестового при себе не держал.
– Пошли.
– Странный какой-то, – покосился в сторону мичмана Веточкин.
– Может, морфинист, – отозвался поручик. – Таких много при госпиталях. После ранений привыкают, а потом ходят, как с луны упавшие…
К вечеру пришли в полуразрушенное здание казарм 10-го полка. Жилов собрал стрелков. В сумерках благополучно пробрались на соседний с горой Высокой склон. Пополнение приняли с радостью. Петя встретил Егора Шолова. До полуночи тут лишь слегка постреливали. А ночью Пете Веточкину показалось, что он попал в ад.
Сначала был ураганный артиллерийский обстрел. Из окопа Петя видел, как в ночи открывали огненные пасти огромные чудовища, выплевывая в его сторону смертоносное железо. Петя вжимался в дно окопа, его полузасыпало обвалившейся с бруствера землей. И постоянно встряхивало. Продолжило трясти и после обстрела.
– Контузия! – констатировал из-за поворота траншеи Шолов и заявил: – У меня второго номера убило. Бросай винтовку и ползи сюда.
Вдвоем с Шоловым они подняли на бруствер пулемет, который во время обстрела матрос заботливо прикрывал на дне окопа собственным телом. Петя пристроился вторым номером подавать ленты.
Потом впереди стали возникать маленькие красные точки. После орудий они показались совсем не страшными. Вокруг что-то запело и зацокало.
– Пехота поперла, – зарядил пулемет Шолов. – Убери башку и подавай ленты.
Японская пехота стреляла на бегу. В темноте были видны только вспышки выстрелов. По ним Шолов и начал бить короткими очередями. Пете за шиворот сыпались горячие гильзы. А он подавал наверх ленты. Так повторилось четыре раза. Убирали пулемет – прятались. Пережидали очередной артналет. Ставили – стреляли. Дважды меняли позицию – уходили с основной на запасную. За ночь отбили четыре атаки. Часов в восемь, когда образовалась небольшая передышка, к ним в окоп всунулась сверху чумазая рожа сибирского стрелка:
– Эй, флот, живы?
– А то! – оскалил ослепительно белые зубы на закопченном лице Шолов.
– Держите жрачку.
В окоп протянули котелок с похлебкой.
– Скажи, патроны нужны. Много.
– Угуть.
Веточкин с Шоловым похлебали безвкусной, чуть теплой жижи непонятного происхождения вперемешку с комьями земли.
По траншее прошли несколько стрелков. Притащили два ящика патронов. Молча бросили и ушли дальше. Петя принялся набивать ленты.
– Чем больше, тем лучше, – приговаривал Шолов, глядя на занятие Веточкина. Сам он, стоя на коленях, колдовал на дне окопа над пулеметом, что-то прочищая, поправляя и смазывая.
В десять японцы поперли опять. С фронта атаку отбили, но неожиданно с незанятого до этого японцами склона Высокой застрочил пулемет во фланг русским позициям, поливая их продольным огнем. Рядом оказался пожилой подполковник, командир батальона. Стрелки пытались спрятаться в изгибах траншеи. Не проходило и десяти секунд, чтобы кто-то не вскрикивал от полученного ранения либо не падал замертво. Петя, подполковник и подскочивший унтер-офицер вжались в стенки траншеи.
– Держи. – Подполковник протянул унтеру несколько ручных бомбочек. Кивнул в сторону японского пулемета: – Я прикрою.
Тот молча кивнул, скинул с плеч торбу и закатал рукава.
– Давай винтовку, – это уже Веточкину.
Петя заозирался, выдернул из-под ближайшего убитого трехлинейку. Подполковник передернул затвор, кивнул унтеру:
– Давай.
Петя снизу видел, как оба вскочили одновременно. Подполковник выстрелил и тут же передернул затвор снова. Унтер выкатился на обратную сторону нашей траншеи и быстро пополз между камней, обходя японских пулеметчиков сбоку. Второго винтовочного выстрела Петя ждал очень долго. Подполковник встал в траншее во весь рост, открывшись по грудь, и тщательно прицеливался с плеча. Вокруг него японские пули выбивали фонтанчики пыли. Щелкнул выстрел трехлинейки, на склоне совсем рядом раздались гортанные вскрики. Японский пулемет смолк. Через несколько мгновений высунувшийся Петя увидел, как унтер с тридцати шагов забросал его ручными бомбочками. Спереди раздался опять какой-то гвалт, поднявшиеся из траншеи стрелки открыли огонь пачками по подобравшимся, как вдруг выяснилось, почти вплотную с фронта японцам. Те бросились наутек. Петя стал лихорадочно искать на дне окопа еще винтовку, не нашел, поднялся и обернулся к подполковнику. Тот лежал на бруствере ничком. Пуля попала ему в затылок. Унтер так и не вернулся.
– Ты где шляешься? – Рядом с Веточкиным возник Егор Шолов.
Петю за рукав притащили в новое пулеметное гнездо, пнули к ящику с патронами, швырнули в грудь пустые ленты:
– Набивай!
Не прошло и получаса, как японцы полезли опять. Отбились, кое-где штыками. Забросали отступавшего врага ручными бомбочками. Ленты кончались со сверхъестественной быстротой.
Шолов вышвырнул из котелка остатки пищи. Кинул посудину Пете:
– Мочись сюда!
– Чего?
Матрос повернул к Пете злое лицо, объяснил с раздражением, но медленно:
– Надо охладить пулемет. Писай в котел и передавай дальше. Аккуратно.
Непонятно чего смущаясь, Веточкин расстегнул шаровары. Минут через десять Пете вернулся на половину заполненный теплой жидкостью котелок. Шолов осторожно принял драгоценную влагу, залил в кожух. Схватил проползавшего мимо парня за штанину:
– Патроны! Много. И воды.
По ответу «угуть» Веточкин признал стрелка, приносившего им завтрак. Не дожидаясь окрика «набивай», Петя принялся сгребать со дна ящика остатки патронов и вставлять их в брезентовую ленту. Перед бруствером еще несколько раз ухнуло. В окоп сыпануло землей и камнями. Прополз на боку подносчик, волоча за собой ящик с патронами, пристегнутый поясным ремнем. Снял с себя две наполненные деревянные баклаги на ремнях. Посмотрел на свое располосованное бедро и быстро намокающие штаны. Констатировал:
– Отбегался.
Петя с Шоловым перевязали раненого, уложили в нишу. Веточкин откупорил баклагу, собираясь попить, но тут же получил от Егора кулаком в зубы:
– Положь! Для аппарата.
Из-за поворота траншеи возник поручик Жилов. В одной руке окровавленная шашка, в другой – револьвер. Сел рядом с ними, воткнул шашку в землю. Откинул барабан, высыпал стреляные гильзы и начал заряжать по новой.
– Ну как вы тут?
– Хреново, – процедил Шолов. – Еще одна-две атаки, и покатимся колбаской по Малой Спасской.
Жилов устроил перекличку. От роты осталось пятнадцать человек. Всего на батальон сорок два штыка и один исправный пулемет. Патронов в обрез. Офицеров больше нет. Жилов принял командование. До темноты ни патронов, ни подкреплений ожидать не приходилось.
– На! – Шолов протянул Веточкину заточенную саперную лопатку. – В рукопашне пригодится. Бей под нижнюю челюсть.
Петя сунул лопатку за ремень.
Следующей атакой их все-таки выбили. Пулемет заклинило. Он поперхнулся недожеванной лентой и замолчал. Шолов и Веточкин выпрыгнули из окопа и залегли на склоне среди камней метрах в пятидесяти от своей прежней позиции. Сзади ползал поручик Жилов, собирая стрелков для контратаки примерно на этой же линии.
– Нехорошо, – говорил Шолов Пете, проверяя и распихивая по карманам ручные бомбочки. – Аппарат надо вернуть. Исправим.
Не давая японцам закрепиться на новом месте, Жилов поднял в атаку человек двадцать – двадцать пять. Веточкин и Шолов целенаправленно бежали отбивать свой пулемет. Петя помнил, как бежал, размахивая лопаткой, как бил ей какого-то отчаянно визжащего японца. И бил не под челюсть, а куда придется: по голове, ушам, плечам, по шее. А тот пытался закрываться винтовкой и все кричал. Так противно. А потом Петя попал ему по горлу, и брызнула во все стороны кровь. И сразу вспомнил, что надо бить под челюсть, и начал это делать, и кровь хлестала на руки, а японец уже хрипел, продолжая закрываться винтовкой. Кстати, кто сказал, что у них глаза узкие и маленькие? И никакие они вовсе не раскосые. Таких широко раскрытых бархатистых карих глаз Петя у японца увидеть никак не ожидал. Веточкин почему-то никак не мог ударить по этим глазам. Он продолжал тыкать японцу лопаткой в горло. Бил-бил и убил его.
Позицию вернули и даже закрепились на ней. А Петя отполз от убитого им японца и долго блевал на четвереньках. Потом взял какую-то тряпку и стал вытирать ей рот. Это оказалась портянка с ноги заколотого стрелка, которого уже успели разуть. И Петя блевал опять, теперь уже утираясь подолом косоворотки. Чтобы больше так не ошибаться.
– На, попей, – протянул ему баклагу Шолов. – Можно. – Егор радовался, что японцы не успели ни унести, ни испортить пулемет.
– Ща починим.
Через несколько минут Петя услышал «набивай». В этот момент Веточкину показалось, что он сойдет с ума. Или что уже сошел.
К ним опять пробрался Жилов. Привалился к стенке, повторил прежнюю операцию по перезаряжанию револьвера. Сказал, что поступил приказ полковника Третьякова: собрать оружие, боеприпасы и с наступлением темноты отходить на запасные позиции.
– Резервов не будет. В полку не более двух сотен штыков. Нам не удержать прежний участок.
Ночью скрытно перебрались на заранее приготовленные позиции. Веточкин похлебал впотьмах какой-то баланды. И даже прикорнул часа полтора, скрючившись в окопчике.
Вместо «доброго утра» Петя услышал за бруствером вопли «банзай!» Видимо, японцы подобрались скрытно на рассвете и вырезали наше боевое охранение. Веточкин протер глаза, огляделся. В траншее шла рукопашная. С фронта подходили новые японские цепи. Но и к нам спешило подкрепление численностью не меньше полуроты. Противники приняли друг друга в штыки. Дрались стенка на стенку, только не до первой крови, а до смерти.
– Та-та-та-та, – завел свою адскую машинку Шолов, отсекая японскую пехоту длинными очередями.
Прямо над Веточкиным рубился на бруствере с японским офицером поручик Жилов. Левая рука Жилова была вся в крови и болталась, как плеть. Японец, заходя слева, несколько раз рубанул Жилова саблей по предплечью, но в этот момент поручик успел подцепить противника кончиком шашки. Японец потерял равновесие и полетел спиной в окоп прямо к Веточкину. Петя даже не успел задуматься. Только зажмурился в последний момент, опуская с короткого замаха лопатку заточенной гранью на бледное скуластое лицо.
С той стороны заработал японский пулемет. Словив три пули из затяжной очереди в грудь, шлепнулся в окоп к Веточкину поручик Жилов. Не своим, страшным и булькающим голосом произнес, глядя на Петю вполне осмысленными глазами:
– Меня не руби.
Поставила заградительный огонь русская артиллерия. Японцев отбили, в окопах закрепилось свежее пополнение. Шолов любовно накрыл пулемет бушлатом, поглядел на зарубленного японского офицера, уважительно присвистнул в адрес Пети:
– А ты насобачился!
Тот изобразил при помощи высунутого языка и крутящих движений руками рвотные позывы. Но больше Веточкина не рвало.
Осторожно вытащили наверх пускавшего кровавые пузыри с губ Жилова. Напихали ему за пазуху все нашедшиеся перевязочные средства и потащили в ближайший тыл. Вопреки характеру полученных ранений поручик был все еще жив и даже не терял сознания. Через тридцать метров он слабыми жестами здоровой руки сигнализировал, что его надо опустить на землю.
– Привал, – с некоторым усилием разобрали булькающие звуки в горле у раненого Веточкин и Шолов.
Жилова уложили, сами плюхнулись рядом.
– Вот ведь как, – укоризненно глядя на поручика, проговорил Петя. – Остались бы сторожить генерала, были бы сейчас живы.
И тут же почувствовал по кончикам ушей, как наливается краской оттого, что сморозил полнейшую глупость.
У Жилова отпала челюсть. Он с хрипом выдавил из себя огромный красный пузырь, который тут же лопнул на губах, и довольно внятно произнес:
– Веточкин, ну ты и скажешь… Я еще не умер.
– Да я… простите… не то…
Шолов заржал, как конь.
– Простите, вашбродь! Ну и дела! Вам, видать, еще и вправду на тот свет не пора.
Петя был весь пунцовый, даже когда уже передавали Жилова санитарам.
Через полдня в начале очередной японской атаки к ним в окоп залетела граната. Веточкина отшвырнуло в сторону, в клочья изорвало одежду, но сам он остался цел. Шолов, лежа на боку, осмотрел пулемет:
– Хана.
Потом перевел взгляд на свой развороченный живот:
– Тоже хана.
Протянул руку, прикрыл рану сложенным вдвое бушлатом, повернул голову к подползшему Веточкину:
– Ремень дай.
Петя распоясался, затянул Шолова поверх бушлата своим ремнем.
– Сильнее.
Петя вогнал шпенек на пряжке в следующую дырку. До крови прокусив губы, Шолов нахлобучил на голову бескозырку и засунул ленточки в красное месиво рта.
Японцы приближались. По ним никто не стрелял. Веточкин огляделся вправо-влево: живых товарищей рядом не было. Всю траншею выкосило японской шрапнелью.
– Шуруй отсюда. – Шолов достал жиловский револьвер. – Минуту продержусь.
– Давай я тебя…
– Пошел вон! – просипел сквозь зубы матрос. – Ну!
– Да как же потом… Нет, я…
– Смысл? А так свечку поставишь. Ну!
Щелкнул взводимый курок. Петя выскочил из траншеи и как заяц запетлял назад между камней и воронок. В то же мгновение за спиной защелкали револьверные выстрелы. Японцы загалдели, открыли огонь из винтовок, но сначала не по беглецу, а по стрелявшему в них. Секунд через двадцать запели пули и над головой у Веточкина. Но он уже успел добежать до больших валунов, бухнулся на землю и ужом втиснулся в окружавшие их плотные заросли кустарника.
Вечером Петя Веточкин сидел на позициях 5-го полка. Японцы пока угомонились, и полковник Третьяков, пользуясь передышкой, обходил траншеи. Рука на перевязи, но сам улыбается.
– Ребята! Дела идут хорошо, – говорил полковник, пробираясь между стрелками и похлопывая их по спинам. – Под Ляояном наша взяла. Скоро будет выручка.
Весть о том, что на помощь с севера идет наша Маньчжурская армия, заметно всех приободрила.
– А может, опять брехня? – спрашивал кто-нибудь с недоверием.
– Да ты что! – шикали на сомневающегося. – Раз Третьяков сказал, значит, дело верное.
Петя поужинал прекраснейшей кашей с салом. После двух суток боев это показалось настоящим раем на земле. Подумать только – каша с салом! Причем даже горячая. Что может быть совершеннее? Оказалось, может – теплый чай с приличным ломтем черного хлеба и даже (о, чудо!) с маленьким кусочком сахара вприкуску. А потом Петя лег на дно окопа, завернулся в найденный китайский ватный халат и спокойно проспал до самого утра.
На следующий день раздали свежие номера «Нового края». Все подтвердилось! Ойяма ушел от Ляояна. Оптимисты ожидали со дня на день появление на Ляодуне главных сил генерала Куропаткина. Кто-то якобы уже видел на дальних перевалах конные разъезды генерала Мищенки. Предполагали, что теперь 3-я японская армия, осаждающая Порт-Артур, сама будет вынуждена оборонять Киньчжоусские позиции, сражаясь на два фронта.
Что ж, и вправду очень отрадные известия! Петя нагнулся в окопе положить милую газету на ватный халат. И услышал стремительно нарастающий протяжный свист. В следующий миг его подняло над землей, словно кто-то хорошенько дернул за ноги. Грохнул разрыв. Петя ткнулся носом в халат, с хрустом комкая газету лицом. Сначала ему показалось, что оторвало ноги. Но нет, пошевелил пальцами в сапогах и даже, лежа на животе, согнул ноги в коленях. Веточкин осторожно ощупал бока, бедра. Сзади пониже пояса обе ладони погрузились в липкую кровавую кашицу. Резко стало очень больно.
– Санитара! – жалобно заскулил раненый Петя Веточкин.
– Ну это ж надо, браток! – не мог сдержать улыбки бородатый сибиряк, укладывавший Петю пузом на носилки. – Японец за все утро выпустил один-единственный снаряд и попал прямехонько тебе в задницу. И смех и грех!

43

Петю доставили в Артур и поместили в военный госпиталь на Тигровом полуострове.
– Вам сколько лет, голубчик? – поинтересовался пожилой доктор с седой бородкой клинышком.
– Двадцать, – простонал Петя с операционного стола.
– Вот вам двадцать осколков на память. – В лоточек с металлическим стуком упали изъятые из Петиного мягкого места посторонние предметы. – Выбрал самые красивые. Извините, голубчик, придется некоторое время полежать на животике.
Петю занесли в пропахшую карболкой огромную палатку. На дощатом настиле стояли рядами десятка три железных кроватей с панцирными сетками.
– О, Веточкин! – услышал почти с ходу Петя знакомый, чуть булькающий голос. Жилов!
– А я думал, вы… – начал Петя и прикусил язык.
– Все тоже так думали. Да у меня фамилия обязывает. Не могу так просто концы отдавать. Постой, постой, да ты никак в ж… раненый, – пригляделся замотанный бинтами по самую шею Жилов.
Через две кровати кто-то сначала заклокотал, потом закашлялся. Веточкин не сразу догадался, что это какой-то раненый так смеется. Раздался голос:
– Поручик, вы нас доконаете своими шутками. В прямом смысле слова, рассмешите до смерти.
– Так ведь, господа, ни слова против истины. Он именно туда и раненый.
– Ну что вы, в самом деле, – забормотал Петя, накидывая на себя сверху одеяло.
– Не обижайтесь, юноша. Это не самое страшное, что может случиться в нашей жизни, – прозвучало из соседнего ряда.
– Юмористы, – пробурчал Веточкин в подушку.
– А чем нам тут еще заниматься? Не болячки же свои обсуждать? – беззлобно сказал кто-то неподалеку, для Пети не видимый.
– Кто не смеется, того закапывают, – прогудел с соседней кровати бритоголовый абрек с огромной серьгой в ухе и вскинул вверх забинтованные по локоть руки.
Петя передернул плечами и поспешил отвернуться к Жилову.
В палатке царило необычное для медицинского заведения оживление. Во всех углах обсуждали последние новости. После получения известий о деле под Ляояном все единодушно сходились на том, что война кончится в самое ближайшее время.
– Да, собственно, в стратегическом смысле уже все, – говорил один раненый капитан. – Японцы и впрямь срывают на нас последнюю злобу. Артур для них стал вопросом престижа.
– Это да. Но и для нас, прежде всего, тоже.
– Несомненно.
– А вот, господа, про злобу, – повернулся на кровати раненый пограничник. – Я бы даже сказал, про остервенение…
И он поведал от первого лица историю, о которой уже вовсю говорили в крепости. На второй день японского штурма, к вечеру, рота пограничной стражи спешно отступила под напором превосходящих сил неприятеля из маленькой китайской деревушки на окраине старого города. При этом не успели эвакуировать импровизированный лазарет, устроенный в глинобитной фанзе. Над фанзой развивался флаг Красного Креста, и надо отдать должное, японцы по ней во время штурмов не стреляли. В лазарете осталось несколько тяжелораненых, две сестры милосердия и несколько подростков – детей сверхсрочнослужащих. Пацаны лет двенадцати-тринадцати, несмотря на то что их до этого неоднократно отправляли в тыл, упорно возвращались на позиции. В итоге их оставили при лазарете помогать по хозяйству.
Стражи границы спохватились на окраине деревни, повернули обратно, но засветло отбить лазарет никак не могли. Ночью японцы, засевшие за оградой в деревне, начали кричать по-русски, чтобы пограничники сдавались, иначе они убьют женщин и детей.
– Не тронь! – отвечали русские из-за ограды. – Не то хуже будет.
В ответ раздавались глумливые крики и непристойности на русском же языке. В итоге эффект вышел обратный тому, на который рассчитывали японцы. Вместо того чтобы сдаваться, озверевшие пограничники на рассвете, без выстрела пошли в штыковую атаку на деревню и вырезали находившийся там японский батальон. Женщин и детей отбили. Японцы не успели им ничего сделать. Обратно за шиворот притащили единственного пленного. Когда пограничники влетели в лазарет, этот японец забился в угол фанзы и дико верещал: «Выношу извините, мадама и ребятка ни при чем». Его пощадили.
– В России нельзя брать заложников, особенно детей. Мы от общей беды сплачиваемся, и тогда – берегись. Национальная черта с татарского нашествия, – заметил один из слушателей.
– Мы там осмотрелись, – закончил свой рассказ пограничник. – Похоже, они травы своей обкурились или еще какой-то дряни. Вот на мерзости и сподобились. А так японцы вежливые, очень церемонные.
– Стресс снимают. Это такое выражение из одной новомодной научной книжки, – заметил кто-то. – От здешней бойни у всех уже чердак набекрень.
– Стресс снимать лучше водкой, – изрек поручик Жилов.
– Точно. Это по-нашему, – согласились окружающие.
– Господи, до чего же люди от войны скотинятся. Гадкая она штука.
– Это да…
– Сапоги третий день под кроватью грязные валяются, – ни с того ни с сего пробурчал в потолок Жилов. И неожиданно заговорщицки зашептал:
– Веточкин! Веточкин!
– А?
– Закурить есть?
Веточкин нащупал в конце кровати свои изорванные шаровары, подтянул их ногами, пошарил в карманах. Вытащил вышитый драконами кисет, купленный на рынке еще в Ляояне:
– Вот.
– Поручик! Жилов! Жилов! – понеслось свистящим шепотом от кровати к кровати.
Но было уже поздно. Из протянутой руки лежащего лицом вниз Пети кисет перекочевал к подошедшей медсестре.
– Ну куда ж ему курить? – ласково проворковала сестра. – Он и дышит-то непонятно каким образом.
И унесла кисет с собой.
– Баклан ты, Петя, – сделал безнадежный жест Жилов.
В палатке повисла сочувственная тишина.

44

Известие о прекращении огня пришло в Порт-Артур вечером 17 августа 1904 года. На полях Маньчжурии непривычная тишина установилась еще с утра. Плотно севшие после Ляояна на хвост уходившим в Корею и к Ляодуну японцам кавалеристы генерала Мищенки получили приказ остановиться на рассвете 17-го. Отдельные дальние русские разъезды, не извещенные главным командованием, в течение дня сгоряча влетели в целый ряд китайских деревушек, с удивлением обнаружив в них расположившиеся на бивуак японские части. В нескольких населенных пунктах казаки с шашками наголо погоняли по улицам неприятельскую пехоту, загнав ее во дворы. Сообразили – что-то не так, когда выяснилось, что японцами кишмя кишит все вокруг, но они почему-то не стреляют и в плен русских не берут. Везде, где случался подобный нахлест воинских подразделений противоборствующих сторон, неизменно появлялись японские офицеры под белыми флагами и вежливо объясняли, что устанавливается перемирие на неопределенный пока что срок. В этот день впервые за долгие месяцы смерть не собрала в Маньчжурии свою кровавую жатву.
К 18 августа была оглашена нота японского барона Комуры. Согласно ей устанавливалась нейтральная зона между русскими и японскими войсками. Разграничительная линия невидимым пунктиром легла от Ляодунского полуострова через Маньчжурию в Северную Корею. Обе стороны обязались не высылать дополнительных подкреплений на театр боевых действий, а морские силы не должны были бомбардировать территорию противной стороны или занятую ею. Собственно, эти бомбардировки с моря и высадка на территорию непосредственно Японии и явились последним толчком, заставившим японское правительство выступить с инициативой мирных переговоров. Правда, сохраняя лицо, японцы обратились к России через американского посла в Петербурге. Формально все было обставлено как благородная миротворческая миссия Североамериканских Соединенных Штатов.
На самом же деле 14 августа сводные морские части русского Тихоокеанского флота и батальоны сибирских стрелков, вышедшие из Владивостока при поддержке броненосцев и крейсеров, пройдя проливом Лаперуза, высадились с транспортов на принадлежавшие Японии острова Курильской гряды Итуруп и Кунашир, создав тем самым непосредственную угрозу острову Хоккайдо. Побережье последнего подверглось обстрелу русской корабельной артиллерии, впрочем, скорее сугубо демонстративному. На Итурупе повязали полуроту японских резервистов. На Кунашире повторилась история острова Ребун – были захвачены маяки и наблюдательные станции. Крейсера Дэва в районах высадки русского десанта так и не появились ни 14, ни 15 августа. Они вообще не появились – все были заняты в южных широтах, пытаясь хоть как-то обеспечивать морские коммуникации своей армии между метрополией и Кореей.
А 16 августа американский посол уже излагал в Петербурге свои гуманные предложения, подкрепленные подозрительно быстро полученным согласием японской стороны. Для переговоров янки предложили свой городок Портсмут. Русский царь дал на то свое высочайшее соизволение. 17 августа в Портсмут отбыла русская делегация во главе с Сергеем Юльевичем Витте. Туда же заспешили и японские дипломаты.
Пытались было рыпнуться англичане. Лорды Адмиралтейства еще после сражения в Желтом море начали в открытую поговаривать о необходимости вмешаться в дальневосточный конфликт кораблям королевского флота. Правда, поговаривали до сей поры, что называется, неофициально. Теперь же после десантных операций русских английские газеты занялись подсчетами. Выходило, что владычица морей без труда сможет выставить на Дальнем Востоке число кораблей, вдвое превышающее Тихоокеанский флот России. А при желании соотношение легко может стать 1:3 не в пользу русских. Да плюс потрепанный, но не уничтоженный флот Микадо… Страницы британских, а следом и европейских газет, как и полгода назад, опять запестрили в середине августа 1904-го вариантами развития событий на Дальнем Востоке. Русская пресса перепечатала в ответ телеграмму адмирала Макарова, пришедшую из Владивостока: «Русский Императорский флот готов отразить любую агрессию против России, с чьей бы стороны она ни исходила». Конечно, Макаров прекрасно сознавал, что если в драку реально вмешаются англичане, к телеграмме можно смело давать продолжение: «Готов отразить и героически погибнуть». Сознавали это и в столице. А потому очень быстро, будто специально только и ждали сигнала, пришли в движение русские войска в Туркестане и Закавказье. Русские дивизии и бригады начали демонстративно стягиваться к границам с Афганистаном и Персией. Вспомнили невзначай, что когда-то император Павел посылал казаков атамана Платова в поход на принадлежавшую англичанам Индию. «А ведь хорошая была идея!» – забавлялась словесами отечественная пресса. И главное, ничто не мешает осуществить ее спустя сто лет, в начале ХХ века. До батюшки-царя дошли-де слухи, что худо живется коренным народам Востока под властью британской короны. А ну как попросят они принять себя под руку России? История таких случаев знала уже немало. Как же тогда будет не помочь! Тут театр военных действий поудобнее да поближе дальневосточного окажется. А войска можно подвозить и из центральных округов России, и с Приморья, да и с Маньчжурии. Там как раз стоит закаленная в боях и набравшаяся опыта современной войны армия. После рассуждений в таком духе на страницах русской периодической печати мировое общественное мнение, видимо, все хорошенько взвесив, пришло к заключению – пусть Россия и Япония договариваются между собой в Портсмуте. Вмешиваться не стоит. Никому.
Переговоры в Портсмуте открылись в начале сентября 1904 года. Требования России оказались на удивление умеренными, а предложения обоюдовыгодными для «Высоких Договаривающихся Сторон», как именовали в протоколах вчерашних противников.
«Мир и дружба пребудут отныне между Их Величествами Императором Всероссийским и Императором Японии, равно как между Их Государствами и обоюдными подданными», – гласила первая статья русско-японского мирного договора, подписанного 15 сентября. Гарантом стабильности в Маньчжурии оставались русские гарнизоны в Харбине, Мукдене, Ляояне и во всех более или менее крупных пунктах по линии КВЖД. Остальные русские части выводились в Приморье и во внутренние округа империи. Китай подтвердил русскую аренду Порт-Артура вместе с Ляодунским полуостровом. Остров Цусима в Корейском проливе становился перевалочной базой для русских кораблей на операционной линии Порт-Артур – Владивосток. Однако никакие военные укрепления на Цусиме воздвигать не разрешалось. Корея объявлялась свободной как от японских, так и от русских войск. Витте потребовал было присоединения к России островов Курильской гряды, частично уже занятых русскими войсками. Скрепя сердце японская делегация уже практически на это согласилась, скромно попросив вернуть хотя бы остров Ребун в Японском море. Но телеграммой Николая в качестве жеста доброй воли и демонстрации дружественных намерений спорные острова сохранялись за Японией. Впоследствии Витте, пожалованный царем за проведение переговоров в Портсмуте в графское достоинство, получил в народе из-за своего демарша в сторону Курил прозвище «графа Черессахалинского».
Впрочем, уже не эти моменты составляли большую политику осенью 1904 года. Смыслообразующим оказался протокол о намерениях, также подписанный в Портсмуте русской и японской делегациями. Протокол был выдвинут по инициативе России. Он открывал как перед ней, так и перед Японией блестящие перспективы совместного экономического развития в Восточно-Азиатском регионе, с использованием на благо двух стран природных ресурсов как в море, так и на суше.
«Возможно, – говорил Витте в своей заключительной речи на переговорах, – совместные намерения России и Японии приведут в будущем к созданию грандиозной зоны процветания во всем восточном полушарии».
Японская делегация домой уезжала с большими надеждами и даже в легком недоумении. Многое, даже слишком многое из того, за что Япония боролась на морских и сухопутных театрах боевых действий, Страна восходящего солнца получила одним росчерком пера русского дипломата в Портсмуте. К взаимному, как говорится, удовлетворению.
Известие о заключении мира пришло на поля и сопки Маньчжурии вместе с только-только начавшей вступать в свои права мягкой и солнечной осенью. Сохранившие лицо японцы, согласно установленному графику, эвакуировались через порты Кореи. Между материком и японскими островами деловито шныряли военные корабли и транспорты Объединенного флота Микадо. Встала во Владивостоке на мелкий и средний ремонт часть кораблей русских военно-морских сил на Тихом океане. В Порт-Артуре взялись за долгий и опасный труд по очистке окружающих крепость земель и вод от оставшегося после месяцев осады смертоносного металла. А в октябре по КВЖД уже катили полным ходом один за другим бесконечной вереницей эшелоны с демобилизованными в первую очередь бывшими солдатами Маньчжурской армии. Хватит. Навоевались. Есть чем гордиться, но и дома заждались. Пора обратно в Россию. С победой.
…Петя Веточкин пользовался всеми благами великолепного санитарного поезда, устроенного на средства одной из Великих Княгинь. Чистое белье, заботливый персонал – что еще нужно после окопной жизни! С верхней полки, то и дело заходясь хриплым кашлем, пытался заводить светские беседы с сестрами милосердия поручик Жилов. Вставать поручику было запрещено, и он на каждой станции, где поезд делал остановку, просил Веточкина:
– Ну иди глянь, чего там происходит…
Прямо в госпитальном халате, на котором красовалась Георгиевская медаль, полученная еще в порт-артурском госпитале сразу по окончании войны, Петя неторопливо выбирался из поезда. Картины везде были примерно одинаковые, подобные тем, что видел Веточкин по дороге на войну: гудки паровозов, бесконечные вереницы платформ и теплушек, обычная дорожная толкотня и суета. Впрочем, отчетливо улавливалась разница в настроениях тогда и сейчас. Если весной в воздухе витали тревога и напряженность, то теперь на лицах людей была радость. Частенько пели песни – старые и новые, сочиненные уже в ходе войны или сразу по ее завершении, – и плясали между вагонов. Вот и сегодня Петя, проходя мимо казачьей теплушки, услыхал неизвестный ему до сей поры мотив. Слова первого же куплета заставили Веточкина остановиться:

За рекой Ляохэ догорали огни,
Грозно пушки в ночи грохотали.
Сотни смелых орлов из казачьих полков
На Инкоу в набег поскакали…

Выводили казаки новую песню бережно и проникновенно, негромкими задушевными голосами. Перед глазами Пети тут же возникла его поездка в Инкоу, князь Радзивилл, столкновение с разъездом японской кавалерии… А казаки продолжали:

Они ехали молча в ночной тишине,
Миновали и горы, и степи.
Вдруг вдали у реки засверкали штыки —
Это были японские цепи.

Петя живо представил, как, ощетинившись арисаками с примкнутыми штыками, наступает издалека густыми цепями японская пехота. Зримо возникла картина боя под Инкоу. Вспомнился инженерный подполковник, горящие склады, уходящие эшелоны, наши артиллеристы с увязшей трехдюймовкой… Позабыв обо всем, Веточкин стоял и слушал песню, повествовавшую дальше про казачью атаку в конном строю с пиками наперевес, про смертельно раненного урядника, которого не дождется больше казачка, про возвращение домой. На Петю накатили картины обороны Порт-Артура, образы людей, с которыми он успел познакомиться и которых уже нет в живых, – Егор Шолов, лейтенант Пухов и еще многие-многие другие… На глазах невольно навернулись слезы. Казаки закончили петь, и Веточкин вернулся в свой санитарный поезд. Постоял некоторое время в тамбуре и, взяв себя в руки, вошел в вагон.
– Ну как там? – задал сверху свой обычный вопрос Жилов.
– Там… – Петя поднял глаза на поручика, и, кивнув головой, чуточку улыбнулся: – Там порядок!

Эпилог

Воскресное утро 9 января выдалось в Петербурге ясным и тихим. Был легкий морозец. На деревьях парков и скверов лежали в причудливых изгибах белоснежные шубы снега. Такой же чистый, рассыпчатый снег покрывал тонким слоем вычищенные накануне улицы и проспекты. Слабый ветер с залива едва докатывался до устья Невы, теряясь дальше в лабиринте рек и каналов. В центре города был абсолютный штиль.
Под стать умиротворенной природе не спешил на улицы и обыватель. Не спешил, несмотря на неранний, в общем-то, час. Да и куда спешить? Горожане стремились насладиться спокойствием выходного дня. Не дымили трубы заводов, не сновали по улицам сани и пешеходы, не неслись никуда с молодецкой удалью лихачи, не бурлил своей будничной, на все лады деловой жизнью Невский проспект. Сладко дремал городской центр. Укрылась за выступающими из ровной белой глади крепостными бастионами Петербургская сторона. Искрился снег на четких линиях Васильевского острова. Не собирались никуда рабочие окраины. В это утро столицей Российской империи безраздельно завладела зима. Нехолодная, мягкая, она несла отдохновение с продолжением Рождественской сказки. И город после новогодних торжеств погрузился в эту сказку вновь – чистый, красивый, аккуратный, ухоженный.
Николай подошел к одному из бесчисленных окон Зимнего дворца. Портьеры были раздвинуты. Поглядел на Дворцовую. Ни души. Только по дуге вокруг колонны с ангелом по пушистому снегу загибался свежий санный след, уходя под арку на Большую Морскую. Николай вернулся в глубь кабинета, разминаясь, сделал несколько гимнастических упражнений. Одернул малиновую косоворотку, поправил пояс. Еще раз потянулся. Где-то в дальних покоях Аликс уже вовсю возилась с малышом – долгожданным наследником! А ему пора идти к дочкам. Он сегодня обещал им почитать. Что бы им выбрать, чтобы было интересно всем – и старшим, и младшим?
Царь направился мимо письменного стола к книжным полкам. Взгляд упал на стоящий у чернильницы перекидной календарь: «9 января. Воскресенье». Яркой вспышкой сверкнула в памяти позапрошлогодняя поездка в Саров. Отчетливо встал перед глазами образ старца. Сегодня то самое число! В ушах зазвучал ровный, строгий голос отшельника. Поплыли картины предсказанного: смута, людские толпы на проспектах и площадях, ружейная стрельба в самом центре столицы, мятежные войска и корабли, безумные, но прельстительные для слабых душ требования. А дальше баррикады на улицах городов, мужицкая пугачевская вольница в деревне, паралич власти. И братоубийственная война, затеянная собственными руками. Развал. Полный. Всего, что собирали целое тысячелетие. Вспоминать, о чем говорил старец дальше, без дрожи было немыслимо. Неужто и вправду подобное возможно в начале прогрессивного и цивилизованного ХХ века? В голове не укладывается. Но старцу Николай верил. С самого начала. От первого до последнего слова. В страшных предсказаниях лучиком надежды пробежала оброненная отшельником фраза: «Так будет, если…» Т а к должно было начаться именно сегодня.
Николай снова подошел к окну. За ним – тишина, снег и покой. После Сарова он верил и прилагал все усилия, чтобы предсказания не оправдались. Сейчас уже твердо знал – так не будет. Сейчас не будет. Дальше – поглядим.
Твердым шагом Николай вернулся к полкам, чуть подумав, выбрал книгу и спокойно вышел из кабинета.